Домой

Часть 1

Сегодняшний день оказался холодным. Люди шли по улицам в толстых меховых шубах, в грубых войлочных плащах, лицо их было замотано и его едва было видно.

Стоял улетучивавшийся плотный туман. Одежда от этого быстро мокнет, тяжелеет и становится неприятной для тела. На улицах ещё лежит снег, но он смешан с грязью и пылью. Внизу он растаял, а серая верхняя корка тонким и хрупким слоем нависает над асфальтом. Дома приобрели мрачные цвета. Штукатурка на них стала сырой и мягкой, превращаясь в разноцветную глину…

…По широкой улице очень редко ездили автомобили. Улица уходила в даль. Она не пересекалась с другими в тех местах где - бы можно было это увидеть. В её конце виднелось серое пятно.

Дорога была уложена ломаным асфальтом и булыжниками. Они лежали вряд и были одной высоты. Но в некоторых местах их не было – они отлетали когда машины на большой скорости наезжали на них. Бордюры на улице были невысокими, они разрушались и превращались в порошок.

С левой стороны улицы был разваленный заброшенный дом. Это скорее был памятник: вот уже года два он здесь стоит разрушенный, и никто не обращает на него внимание. Возле входа в подвал этого самого дома была впадина. В неё можно было увидеть тяжёлые и грубые бетонные сваи. Они были погружены в грязь.

Справа стояло серое четырёхэтажное здание. На входе в него стояли большие дубовые двери. Они представляли собой большой тяжёлый кусок дерева неаккуратно оббитый вскрытыми лаком или чем то ещё досками. Между ними были большие щели. Посредине, справа была прикреплена толстая деревянная ручка. Она была сделана из грубо обработанного дерева, кажется бука. На ней были впадинки. Они представляли собой вытянутые треугольники. Прикасаться к такой ручке очень неприятно и всегда можно загнать занозу или порезаться. Ручка была прикреплена металлическими держателями, которое от болтов, которыми они были прикручены к двери вдавились в мягкое дерево. На стене, справа у дверей весела металлическая табличка. Она уже давно поржавела. Свет еле-еле отражал от неё свет, но каждый раз когда по улице ехал автомобиль, его всё таки можно было разглядеть в бронзе. На ней были выгравированы чёрные буквы. Сама стена была испачкана грязью. И на таблицу тоже попало чуть–чуть. Возможно, это машина на большой скорости разбрызгала лужу. А здание находится так близко к дороге.

Прохожих на этой улице было мало. Очень редко некоторые из них открывали дверь и входили в серое строение… Когда кто – то направлялся именно туда, то это уже было известно. Хотя они шли прямо по улице, смотря вниз или вперёд, как и другие прохожие, но по их лицу было видно что они стремятся куда-то попасть именно здесь и именно сейчас. Но так шли только те, кто уже был здесь. Те – же кто здесь ещё не был поворачивали голову из стороны в сторону, и когда кто-то из них находил блестящую табличку на их лице появлялось удовлетворение. Потом они становились напротив таблички и внимательно начинали перебирать зрачками буквы на ней.

Каждый раз когда кто-то из них открывал дверь она громко скрипела. За последнее время здесь мало кто что-то хочет улучшить. Петли на двери уже до такой степени поржавели, что в сухую погоду с них просто сыпятся кристаллики ржавчины. Она видна в тонких лучах Солнца и приобретает красноватый оттенок. Хотя какие к чёрту двери, когда работа никогда не кончается, особенно здесь…

На время дверь успокоилась. Уже не кто не тревожил ржавых петель.

Прошёл час или больше, пока здесь никто не ходил. Но вдруг плавный скрип раздался снова. Дверь начала открываться, и вдруг на пороге показался высокий мужчина в толстой рваной фуфайке. Фуфайка была подвязана толстой верёвкой.

Мужчина, пытаясь одним движение и добраться к карману и поправить фуфайку водил руками по бокам. Фуфайка была как - будто из металлических пластин. При движении одной её части, все соседние начинали двигаться. После пятнадцати секундного поиска человек в старой фуфайке всё – же залез своей неосторожной рукой в карман.

Затем он порыскал в кармане, и обрадовавшись своей находке достал из него что - то.

Если посмотреть по – ближе то можно увидеть что это – спички. Маленькая картонная коробочка с коричневыми боками. Он открыл коробку указательным пальцем, который едва сдвигал внутреннюю её часть, и начал выбирать спичку. Его пальцы снова отказывались быть аккуратными. При их движении спички катались по коробке и его пальцы снова и касались друг друга. Вскоре ему это надоела, и он не хотел портить коробочку, и он перевернул коробку вверх дном. Большая часть спичек попала на ладонь человеку, а часть упала на снег. Он неловко нагнулся и начал их собирать. Работал он только одной рукой, потому – что другая его рука теперь была занята удержанием словленных им спичек. Собирая упавшую часть он просто поддевал их из – под низа перерекладывая уже взятую спичку или несколько спичек в другую ладонь. Затем он собрал все спички в коробку, оставив для себя только одну. Высокий мужчина закрыл внутреннюю её часть и зажёг выбранную им спичку: он резко чиркнул её, и перед ним появилось облако едкого дыма, спичка вспыхнула оранжевым пламенем окрасив в дым в цвет пламени, и от неё пошло приятное тепло. Когда спичка загорается, то от неё идёт резкий запах. Он надолго задерживается и немного меняется становясь в тоже время мягче, но и резче. От этого человека пахло запахом горелых спичек. Его одежда, его руки, даже его волосы – всё было пропитано этим запахом. Он снова полез в карман, но теперь попав в него с первого раза, положил в него спички и достал от туда на этот раз коробку побольше - это была коробка от папирос. Он быстро перекинул одной рукой на другую пачку, и резким движением выбил из неё папиросу. Она выпала с лёгкостью, из дырочки, которую он сделал надорвав уголок пачки. Папирос в ней было не много и не мало, ведь если - бы их было много, то они были – бы прижаты слишком плотно и не выпадали из пачки, если же их было слишком мало, то стенка коробки мешала бы им выпадать. Он сжал конец папироски левой рукой, и спичку, которая была зажата кончиками его грубых пальцев, поднес к папиросе, которая уже была в его рте и зажёг её. Потом он положил коробочки в карман, на этот раз также быстро. Спичку он не выбросил а оставил в руке.

Папироса продолжала дымиться. Её конец тлел, от неё шло тепло, хотя не слишком сильное, но его всё - же можно было почувствовать. Тепло перемещалось вверх, оно всегда перемещалось с дымом. И вскоре рассеивалось, вместе с ним рассеивался и дым.

Мужчина глотнул дым, задержал его, и через секунду выдохнул. Когда он глотал дым, папироса зажигалась, и дым переставал выходить из горящей её части. Так он стоял минут пять. Он не спешил. Его рука то опускала папиросу, то подносила её ко рту. Его движения были медленными. Аккуратность при таких движениях не нужна. Руки сами находят рот, находят автоматически, и так по тридцать раз в день. Пальцы покрываются желтизной, она въедается в кожу как краска. Губы обжигаются раскалённым паром соков грубых листьев…

Кто придумал курить табак? Зачем? Зачем вообще курить. Неужто это простая человеческая любопытность? Человек не просто начинает что-то делать. Каждый вдыхает дым думая о своём. Есть нервы, есть тоска. Нервы есть у всех людей, они знают что это такое и могут чувствовать, что такое тоска, понимают не все, для некоторых – это просто абстракция, что самое грубое – спонтанность, некоторые их мало они – святы, знают что это такое. Когда человек вдыхает его, он думает о нём. Он доставляет ему боль. Но эта боль остаётся в подсознании. Она тупит и уничтожает мысли, от этого они не проникают в сознание, так разум становится пустым, человек забывает свои проблемы…

Мужчина стоявший возле входа уже чувствовал как тепло от тлеющего табака греет его пальцы, со временем пальцы начали обжигаться. Человек оторвал свой взгляд он расплывчатой картины которую он только-что видел и посмотрел на папиросу. Тление дошло уже почти до конца. Он сделал последний вдох, смял папиросу, и выбросил её в какой-то ящик повернувшись и сделав резкое движение рукой. Затем он снова повернулся.

Он направил свой взгляд на дверь, на то место где к ней были прикручены петли. Человек ускорил свои движения. Он подошёл к двери. Нагнувшись, человек посмотрел на нижнюю петлю. Он смотрел в зазор между частью петли которая была прикручена к дверной коробке и той, которая была прикручена к двери. Он пытался увидеть там что-то маленькое : человек напрягал глаза, то нагнувшись, то снова поднимая голову. Всё это время он прикусывал губы и натягивал кожу на шее. Когда он опускал туловище, ниже, из-под его фуфайки выступали края белого халата. Халата медицинского. Края были плотными – на конце халата ткань была собрана вдвое и прошита толстыми нитками.

Такой край придавал халату форму цилиндра. И он почти не двигался.

Зазор дверной петли был очень тонким. Так что человек в фуфайке ничего так и не разглядел. С вёрхней петлёй было почти тоже самое, правда зазор в одном мести всё – же был побольше, дверь была наклонена в сторону из – за того, что ржавчина на нижней петле протерлась протёрлась, образовав впадину, вот в неё дверь и провалилась. А вверху просто отошла в бок. Мужчина секунду подумал, после чего развернулся лицом в двери, открыл её, и вошёл внутрь. Он резко закрыл старую дверь. Когда она дошла до коробки то хлопнула, снова отодвинулась назад, а затем и снова сдвинулась вперёд…

Через минут пять она снова открылась, резко скрипя, и незнакомец снова показался на пороге. В его руке была баночка с жёлтой жидкостью. Он подошёл к нижней петле, достал спичку, которой он зажигал папиросу. Мокнул ею в баночку, и соскребя об края баночки излишек жидкости, она была очень едкой, поднес ей к петле. Он вставил в спичу в зазор и начал водить её из стороны в сторону. Масло со спички обволакивало ржавчину превращая её в мягкую красно-коричневую глину… Когда незнакомец сделал то - же самое с верхней петлёй, он остановился и начал говорить что-то. Потом он взял дверь рукой, сначала закрыл её, чуть не доведя до конца, потом отвел назад. С каждым таким движением дверь скрипела всё тише, пока совсем перестала скрипеть. Незнакомец ещё раз посмотрел на петли, внимательно и медленно, затем открыл дверь. Вдруг он тихо, делая мягкие движения губами сказал про себя - “Ну вот и всё. П-п-п. Пора работать. Работы сколько! Работа – то людям нужна, да вот жрать нечего. Когда это всё кончится. Почему так плохо. Но не мне одному а всем так, пойду работать другим больше чем мне надо, другие умирают, а я пока на ногах, ходить могу, да и руки есть. Да надо работать”. Он сильно уставал каждый день, редко спал, так что лицо его было бледным, а сам он был худым. Он хотел отдохнуть. В нём на секунду появлялся эгоизм, но через такую же он вспоминал про других –про тех, кто кричит от боли, про тех у кого нет рук, ног, про тех кто перестал слышать или видеть, про тех у кого нет кишок…

Потом он сам на себя ругался, думал. И со временем его работы это пропадало…

Стёкла на втором этаже больницы были покрыты мелкими каплями. Капли стекали вниз, собираясь в тонких зазорах между стеклом и рамой. Там образовывались тонкие линии с водой. Вода переливалась и блестела. Свет, что попадает в окно был тусклым, снаружи было темно, всё было серым. . Снаружи на стекло падали кали воды. Она образовывалась из снега который тает. Снег лежит на черной смолёной крыше. Слышен звук падающих капель…

Стены больницы были серыми в тусклом свете. Но нижняя часть их была темнее верхней. Чуть выше середины проходила линия. Посреди больницы, на втором этаже шёл широкий коридор. В противоположенных концах он раздваивался на два выхода. На стене правого конца было окно. На середине коридора была выемка. Она кончалась стеной на ней было окно, но поменьше чем в его конце. На полу лежали отполированные бетонные плиты.

На заштукатурином потолке были отверстия из которых выходили толстые белые шнуры, на шнурах весели лампы. По всему коридору весело ламп десять. Хотя было темно, в них отражался свет, хотя и тусклый. Он шёл от окон. По бокам коридора были двери, в некоторых местах были просто коробки от дверей. Сейчас в коридоре пусто. А обычно здесь очень много людей – в основном – больных, они лежат здесь на носилках: на твёрдых носилках, под них ставят табуретки, и на мягких, их кладут прямо на пол.

Пол блестит, он хорошо натёрт грубыми тряпками. На нём даже есть неглубокие царапины. Бетон с камешками, тщательно отполирован. Хотя такие плиты какими уложен коридор делают не так как части для мебели из дерева, а как дрова из него. Он блестит и в нём видны камешки, вершины которых отполированы, хотя они всё-таки чуть-чуть выступают. Когда делали первоначальную заготовку плиты это был просто кусок битона с щёбнем, а потом его сверху полировали. Камешки твёрже бетона, и иногда даже чуть-чуть не стираются…

На втором этаже больницы тихо. Здесь осталось отделение для приёма горожан и тех кто живёт в сёлах неподалёку. Больницы везде в городе забиты. Повсюду раненные.

На третьем этаже работают хирурги.

Люди в выжженных от стирки халатах. Сколько им лет этим халатам? В маленьких комнатках на третьем стоять вешалки, на них натянуты верёвки. Кто то неаккуратно по вбивал ржавые большие гвозди просто в стену. Если потянуть за такой гвоздь он выпадет, а из отверстия где он был, посыплется серая бетонная пыль, бетонный песок. Он рассыплется на кафельном полу, и на плитках будет серая пыль…

Война это глупость. Это самая плохая и незаживающая рана человечества. Она постоянно точит, от неё человечество кричит и захлёбывается своим криком, криком что идёт от боли которую причиняет война. Войну придумали жестокие люди. Сначала все живут и пытаются выжить. Кто то из тех которые живут – русский, кто-то – украинец, немец, кто то родился в США. Они смотрят друга на друга ровно. Когда кому-то из них плохо другие сочувствует. Когда кто – то из них умирает, другой плачет. *Это люди, это только люди так делают.

Они любят друг друга, они помогают друг другу, и единственная черта которой иностранцы различаются друг от друга есть то, в какой стране они родились, кто их воспитал. Безусловно так делают, только хорошие люди. Плохой человек не поможет никому.

Для каждого человека это гордость. Люди так и не думают чем отличаются от них те, кто родился в другой стране. Они не напоминают себе когда видят иностранца что его надо ненавидеть за что - то. Никто не злится друг на друга. И человеку всё равно кому помочь, если другой человек просто просит помощи или, умирает, тому с кем он живёт в одной стране и говорит с ним на одном языке, или тому кто приехал из-за тысяч километров отсюда, и ему плевать на каком языке он разговаривает.

Так было бы всегда. Но есть глупцы. Когда – нибудь всё-же они поймут свои ошибки. Они придумывают какую – нибудь глупость которая не стоит не одной человеческой жизни, которая даже не стоит ни минуты боли, ни минуты страха, ни минуты ненависти. Они выдумывают ненужную никому дрянь, эта дрянь нечерта не стоит. Они заставляют поверить в эту дрянь людей. Они говорят им про эту самую гордость, или ещё что – нибудь что к ним относится. Они превращают эту гордость в ненависть и заставляют людей поверить в неё. А добро ненавидит когда его превращают в зло. Они заставляют поверить народ в эту гордость, в то, чем они отличаются от других наций, или же предлагают народу все искушения, предлагают сделать каждого человека своей страны богатым и лучшим, или ещё что – то подобное, что то подобное, миллионы подобных вещей. Потом человек идёт на человека. Братья рубят друг - другу головы. Люди мечтают уничтожить друг друга, даже не понимая что они делают. Из – за такой глупости умирают миллионы. Братья плачут за сёстрами, матери и отцы заканчивают для себя свою жизнь, им больше не надо жить, у них нет самого главного для них, все умирают, все. И теперь каждый из тех кто воюет ненавидят друг друга. Теперь, тот кто перевязал рану чужеземцу задушит его бинтами которыми он его перевязывал. А когда он будет душить его, а тот захочет позвать на помощь и будет надрывать голос, не зная что все хотят его убить. Тот же кто будет душить его будет смотреть ему в глаза, и так смотреть что не поймёшь, любит ли он его или ненавидит, и он будет петь свой гимн. Он будет ломать свои руки но будет душить, его руки станут железными, и он не отступит, он убьет того кто минуту назад был его братом. Все убивают друг друга и радуются, что кто – то умрёт, и гордятся этим, и любят это и поклоняются этому. Это так просто. Но иногда пороки которые всегда были у людей подавляют истинность, добро, разум.

… На гвоздях намотаны верёвки, не очень толстые, и не тонкие. На конце гвоздей они связаны в узел. Узлы не соскальзывают с гвоздей, потому что они покрыты ржавчиной, и шершавая верёвка цепляется об неё. Верёвки тянутся вдоль всей комнаты, и на середине провисают вниз. В комнате дует ветер. Они идёт от окон. Когда на верёвках ничего нет, они раскачиваются от ветра. Они медленно перемещаются из стороны в сторону.

На верёвках весят бинты. Каждый бинт довольно длинный, некоторые почти касаются пола. Они сложены вдвое и вниз свисают в два конца. Они очень лёгкие. Они ходят из стороны в сторону из-за движения верёвки как шёлковые занавески.

Тонкие, потрепанные, все в дырках, тусклые от выварки бинты. Через маленькие зазоры меду ниточками можно увидеть другую стену. А на ниточках из которых сделан бинт в некоторых местах видны пятна. Бинт почти прозрачен, но пятна не прозрачны. Это пятна крови и гноя. Они здесь много таких бинтов. Они остаются после перевязок. После того как приходит время новой их снимают с ран, на раны кладут очищенные, а те что сняли несут вываривать. Варят час – два, в огромных чанах. Уже после минут десяти жидкость в чане становится коричневой, и приобретает неприятный запах, который похож на запах глицерина. С бинтов вываривается кровь, гной, йод, всякие лекарства что делает по собственным рецептам главный хирург. Иногда они помогают, а иногда и нет. Недели две назад в эту больницу привезли солдата, молодой, 24 года отроду. Мина попала в окоп в котором он лежал. Он был в окопе. Немцы начали стрелять из миномётов. Когда стреляют из мин раздаётся серия хлопков, и так чётко и мягко. Каждый солдат сидит в окопе и ждёт своей очереди. После четырёх секунд после выстрела мина падает. Если она пролетает каждый ждёт следующего выстрела. Все сидят тихо, и прижимаются к земле. Никто никогда в это время нечего не говорит. Если она попадает в цель, снова начинается сумасшествие: кто то держится за голову, кто то кричи, в том месте куда она попала крик. Не один человек, а несколько. Иногда мины разбрасывают внутренности по всему окопу. Везде брызгает кровь, иногда кровь образовывает лужи. Если находишься возле того места где был взрыв, то в ушах появляется звон, через который можно услышать только крики раненных. Когда мина падает, то можно увидеть её ещё не взорванной, потом, из неё идёт звук шипения, такой как когда раскалённый метал опустить в масло, затем резко взрывается, через пол секунды, из мины летят осколки. Они врезаются в землю, даже пробивают металл. Осколок от мины попал ему в ногу. Только через три дня его привезли в больницу. В его рану уже набилась грязь и она начала гнить. Гниение пошло ближе к кости и вниз вдоль ноги. Вокруг раны кожа стала чёрной, рана успела немного затянутся, и в том месте образовался большой волдырь. Когда раненного привезли ото его рана начала прорывать. Он держал в своих зубах какую-то тряпку, кажется кусок от шинели. Этот кусок был сворочен в трубку. Она уже была дырявой. Солдат прокусил её от боли. Его зубы прикасались друг к другу, и он снова сжимал челюсть, чуть – ли не ломая зубы.

Когда его привезли он кричал в тряпку, почему – то его нага болела слишком сильно, так когда на ноге гангрена, раненный молчат. Но на самом деле ему было так больно потому- никто не вытащил из его ноги тот ржавый осколок что попал в него из мины. Осколок резал воспалённю плоть. Если прикоснутся к ране, то это итак уже было невозможно терпеть, а так в волдыре был осколок. Не больной. Затупленный. Когда раненного солдата несли, и когда носилки дёргались, или даже чуть – чуть вибрировали, осколок перемещался трясь об мясо. От этого солдат и кричал. Он ощущал тяжесть в своей ноге, и что-то лишнее. Он знал что там что-то есть, но не мог этого избавиться. Когда один из хирургов увидел это он сказал другим – “Здесь надо отрезать ” . Уже собрали инструменты, но главный хирург с отделения всё-таки решил отменить ампутацию.

Хирурги всегда здесь спешат, так что никто много и не думал, если бы они думали что – делать с этим солдатом очень долго, других, таких – же, как он уже привезли бы, а хирурги – б опоздали, они могли бы уже умереть. Вот так они быстро и делают всё. Работа идёт не на качество, а на количество, да и для качества инструментов нет. Блестящая пила с аккуратно заточенными зубцами. Ножик, скальпель, иголки, спицы, вата, нитки, спирт. Вот почти всё. Носят с этажа на этаж. Раненные постоянно поступают. Постоянно происходит какое-то движение. Главный хирург – Владимир Подольский, далеко от своих подчинённых любил качество, очень сильно, и когда кто-то шил для количества, для того чтобы больше выжило, то его это раздражало, и он становился жестоким и злым. Он был мастером лечения травами с собственными добавками.

Он всегда умел делать разные мази. И они работали, но не всегда. В этот раз, врачи хотели делать ампутацию, но Владимир всё–таки решил поработать над солдатом. Осколок солдату вытянули, а потом Владимир ввёл мазь прямо во внутрь, где был гной. Так солдат продержался ещё один день. Через неделю гной начал рассасываться, а нога заживать. Раненный выжил, правда потом стал хромать, и нога стала иногда не слушаться его мозга.

После того как вываренные бинты побудут на ранах пациентов, кровь и гной снова образуют пятна. Сначала влажные, потом они засыхают и склеивают бинт как хороший клей. Пятна становятся коричневыми, чёрно коричневыми. Тогда бинты снимают, а когда их снимают, в тех местах где они склеились, образуется звук такой, как когда рвут тряпку, и немного хрустящий. Затем их снова несут на выварку, и снова всё продолжается.

Сегодня на втором этаже больных почти не было, но все чем-то занимались. Санитары сидели в своих комнатках, слышались непонятные звуки, разговоры больных в палатах. Иногда где-то на верху слышались крики которые несли с собой боль которую кто-то испытывал. Иногда в больнице заканчивается анестезия. Тогда операции делают вживую, только спирта дадут кому делают стакан, два, и начинают. Тогда вся больница сразу наполняется шумом. Операция без анестезии – это самое страшное под что может попасть солдат. Иногда те, кого оперируют, умирают просто от боли. Но инфекция не ждёт, и мясо быстро сгнивает. Но всё-таки самое страшное это не операция без морфия, это то, когда солдаты просыпаясь не находят у себя ног, рук. Тогда они начинают жить по-другому. То, что до этого было скукой, становится мечтами. Они становятся другими людьми, они начинают думать абсолютно по-другому. Живут, думая о прошлом, плачут, думая о том, что с ними будет. Они постоянно меняют свои цели и не могут прийти к одной, они ненавидят себя, они считают себя мусором, и так много метаморфоз.

Хирурги, наверное, не любят себя когда такое делают, но их дело не дать умереть, а о будущем они и не думают, а если думают то пытаются не думать. Спирт – вот лучшее лекарство для врача который не может ничего сделать. Спирт – вот лучшее лекарство для инвалида, которому невозможно сделать что-то.

Здесь по-прежнему было тихо. Пахнет лекарствами и спиртом. Кто – то открыл дверь на улице и зашёл во внутрь. Стали слышны шаги, кто то поднимался по лестнице. Они были быстрыми и частыми. Через четверть минуты он уже был на уровне второго этажа. Это был мужчина с широкими плечами, с чёрным волосом, чёрными широкими бровями, с неровной формы лицом. В чёрной фуфайке и в старой шапке в которой были дырки. У него были большие руки, широкие и сильные. Он осторожно заглянул в коридор, но там никого не было. Он был на вид очень скромным и смотрел в коридор, с боязнью, пытаясь не издать лишнего шума. Он никого не увидел, и возвратился обратно к лестнице, потом развернулся и пошёл вверх по ступенькам. Теперь он шёл чуть медленнее. Он пришёл ко входу на третий этаж, посмотрел в коридор. На этот раз он увидел человека. Человек сложил руки за спиной, ходил из одного конца коридора в другой, он смотрел в пол, не шевеля головой, что то напевая, это был тот человек что ремонтировал дверь на входе, это – Владимир Подольский, хирург. Человек смотрящий в коридор увидел его, постоял, о чём-то думая секунд тридцать и нерешительно, тихим голосом сказал врачу

• Мне нужен врач.

Врач вдруг развернулся и посмотрел на говорящего.

- Да, да. Я вас слушаю.

- Мне врач нужен, жена у меня заболела.

- Ф.

Врач быстрым шагом подошёл к незнакомцу и с интересом, уверенным, живым голосом сказал

- Что с вашей женой?

- Неделю кашляет. Неделю на ногах была, а вчера упала. Уже ходить не может. И теперь кашляет кровью.

Владимир Подольский сразу засуетился, и быстрым голосом сказал- “ у меня работы сегодня нет спешить некуда, а у других есть в другом отделении, куда похоже вам нужно, так что я вам помогу. Сейчас, подождите я договорюсь.”.

Незнакомцу повезло: он обратился к хорошему врачу. Владимир строгий, но хороший человек. Хотя он уже сильно устал, но всё равно работает, подавляя свои желания. Врач пошёл в первый по порядку кабинет справа. Через две минуты он вышел. Всё делал он быстро. Он не из тех кто ищет корысть в чём – то, он - тот кто любить людей.

- Где ваша больная?

- Я её сюда привёз, мне помогли.

- Ну тогда, пошлите, приведём её. Вас как зовут?

- Олесь.

- Меня Владимир. – доктор помолчал секунду, и быстро сказал - Подольский.

Они пошли вниз по лестнице. Вскоре они были на улице. С другой стороны дороги, почти упираясь в разваленное здание, стояла грузовая машина. Не слишком большая. Нижняя часть её металлической, покрашенной в яркий цвет старой плохой краской кабины, колёса, и нижняя часть сбитого из грязно-коричневых досок кузова была в серой грязи. В некоторых местах грязь даже выступала буграми. Кузов машины был открытым, крыши в кузове не было, дверь, закрывающая кузов сзади болталась.

Спереди сидела женщина закутанная в шерстяной платок и в толстой одежде. Она наклонилась в сторону, и уже почти легла на сидение. Её глаза были закрытыми. Было видно, что она чем-то болеет и очень долго. Её слабость в мышцах можно увидеть просто посмотрев на неё. На её лице выступал пот, оно было почти белым, как будто она была мертва. Плоток закрывал её лоб и волосы. Её лицо было добрым. Олесь открыл дверь машины, поставил свою ногу на металлическую подставку, для того чтобы залезать в кабину, взялся за ручку внутри кабины, затем быстро взял свою жену, и аккуратно спустился на тротуар держа её. Врач пытался ему помочь, но тот и сам хорошо справлялся. Олесь держал свою жену так, чтобы она не могла упасть. Он быстро пошёл к двери больницы. Владимир побежал вперёд, открыл дверь почти до самого предела, ручка двери, те места, где были металлические пластинки, которыми она была прикреплена к самой двери упёрлись в стену, издался притуплённый звук удара металла. Олесь также быстро нёс свою жену – Ольгу. Доктор сказал – “Несите её на третий”. На первом этаже не было никого. Здесь всё было заставлено поломанной мебелью, которой не стопили печь во время войны. Точно так же как на третьем и на втором. Коридор шёл от одного конца до другого. Только здесь было пыльно и темно. По бокам, влево и вправо можно было увидеть только чёрные контуры деревянных столов стульев. Они были перевёрнуты и изрублены, без маленьких частей. Концов не видно, потому что не хватает света. Свет, который ещё шёл с наружи освещал лучами пыль. Напротив входа в больницу начиналась лестница из такого же бетона как и на этажах что шли выше. Она уходила влево, и имела форму прямоугольной спирали. Сверху шёл свет от тусклой лампы. Во время ходьбы шаги слышны везде.

Олесь шёл по ступенькам всё так же быстро и уверенно, и быстрей, постоянно увеличивая свою скорость. Он пришёл на третий этаж. Огляделся, посмотрел назад, там шёл врач. Он был сейчас между лестницами со второго и с третьего этажа. Врач тоже шёл быстро и можно было увидеть что у него есть какие-то неотложные дела. Олесь зашёл в коридор, сделал несколько шагов. Он смотрел на свою жену. Она лежала без сознания. У неё была высокая температура. Иногда она говорила что-то непонятное. Её руки были опущены вниз, они тоже были белыми, но были тёплыми. Руки были неуправляемы, как тряпки. Пальцы на руках - тонкие и худые. Через тонкую плоть на них можно увидеть кости. Кости – тонкие и слабые, даже мягкие. Врач догнал Олеся.

- Куда идти? – со спешкой спросил Олесь.

- Несите её во вторую дверь справа. Идите за мной.

Врач обогнал Олесь, и пошёл к деревянной старой двери с маленькой ручкой и узким высоким замком. Он вставил ключ в ржавую скважину на замке, попытался повернуть ключ вправо, но ключ как - будто застрял, тогда он с большей силой взял его, и с большей силой надавил на него. Ключ повернулся. Врач повернул его ещё раз, до упора, но его руга не шла дальше, тогда он отпустил ключ, выровнял руку, снова взялся за ключ и снова повернул его. Ключ весел на связке из толстой проволоки. По концам проволока была скручена в спираль. Из этой спирали выступали острые концы. Он носил её в кармане Это те места, где проволоку обрезали плоскогубцами. Этими концами можно порезаться. Владимир не любил когда он ранился ими, но никак не мог собраться что-нибудь с ними сделать. Работа не давала. Когда Владимир вращал ключ, ему приходилось вращать и связку. В это время ключи на ней перемещались вдоль проволоки, бились друг об друга и звенели. Звон разносился по всему холлу. В этой больнице любой, даже малейший звук всегда разносится повсюду. Ключ дошёл до упора, тогда враз облокотившись на левую ногу всем телом надавил на дверь. Она открылась, и под действием рук врача упёрлась в стену. Врач зашёл в комнату. На стенное, напротив двери было большое окно, оно выходило на разваленное здание. Слева стоял письменный стол. На нём лежали какие-то бумаги, перья, рядом стояла баночка, наверное для чернил. Между столом и стеной слева стояла старая дешёвая стула. По бокам от зазора под столом, были ящики, слева от зазора было только два ящика, третьего, нижнего не было, справа были все. Слева, там где не было ящика через зазор можно было увидеть пол, здесь пол и стены такие же как и в холе, только комната отделена стеной. В правой части комнаты стоял стол для осмотра, над ним весела лампа, которая постоянно мигала: то быстро тухла, то ярко зажигалась. Стол для осмотра был на металлических ножках. Наверху лежал твёрдый металлический лист на котором и лежали пациенты. Из комнаты можно было увидеть приглушённые мощным стеклом звуки с улицы.

Олесь занёс свою жену в кабинет. Врач посмотрел на больную женщину, и не переставая смотреть показал Олесю на стол для осмотра. И думая о том что ему сейчас делать, отвлечённо сказал-“ Вот сюда ложите”. Олесь подошёл к столу, упёр Ольгу в свои руки и аккуратно положил её вдоль стола головой в сторону стене противоположной той где была дверь. Стол вдруг заскрипел и зашумел, так, как когда что то ударяется о тонкий лист металла, стол прогнулся но не везде, а в некоторых местах, от этого раздался звук такой, как когда тонкий лист металла прогибается…

Врач и Олесь начали снимать шубу с Ольги. Платок, врач начал обследовать свою пациентку. Он прослушивал её легкие, внимательно и долго…

После того как Владимир осмотрел Ольгу, он начал разговаривать с Олесям.

- Она наверное умрёт. У неё пневмония. Уже где-то месяц наверное.

Лицо Олеся тут же изменило свои черты. Он начал нервничать, сжал кулак и начал прикасаться им ко рту, к зубам. Он был рассеянный и угнетённый.

- Но всё-таки попробовать что нибудь надо.

Олесь теперь немного расслабился, но плохие мысли не позволяли ему нормально сконцентрировано думать. Когда Ольга сильно заболела, он всю неделю говорил её “ Поедем к врачу ”, но она не хотела. У неё и у Олеся было хозяйство, не большое, но прокормиться как – нибудь можно было. Ольга ещё и работала. Олесь тоже пытался где – нибудь подработать. Ольга не хотела чтобы какие-то дела оставались, она думала что она выздоровит. Она могла работать, она всегда была выносливой, и когда у неё начинался кашель или болела голова, она пыталась про это не думать и продолжала работать. Так она месяц и жила. А потом она уже не могла ходить. Так и попала она в больницу.

- Я сделаю вам лекарство. Хорошее. И ещё вам надо достать. Пусть ваша жена побудет пока в больнице, место я найду. Еды здесь мало, так что привозите если что есть. Еды солдатам не хватает. Ваша жена уже долго болеет. И что она вам ничего не говорила?

- Я ей говорил, в больницу надо поехать! Ей целую неделю было плохо. Но она мне говорила, “А что с едой будет”. А у нас ещё сын. Я иногда надолго уезжаю. Вот привёз её.

- У неё пневмония. Лёгкие воспалились. Я хирург, но все эти дела знаю хорошо… Лечить умею. У меня отец врач был. У нас в больницы, по таким болезням и нет никого. Сейчас хирургов больше надо. Каждый день раненные. Но уже неделю или больше раненных меньше. Всё по – тихоньку образовывается. Я вот сам недавно с фронта пришёл. Ранили меня на войне, да и… Ну ладно. Что сейчас говорить. Будем вашу жену размещать. Пока очередь сократилась, там госпитали открыли…

Владимир, собравшись, моментально поправил на себе одежду, развернулся к двери. Олесь вдруг попытался ему что-то сказать, но не сказал. Врач уже начал идти. Он подошёл к двери, вышел в коридор, развернулся, готовясь приложить силу и прикрыв всем телом тяжёлую дверь, куда-то пошёл.

Олесь остался внутри. Его лицо было бледным. В его глазах был страх. Он не знал что ему делать. Он мял свои руки, он нервничал, всё время думая о своей жене, но всё – таки слова доктора давали ему надежду на то что Ольгу удастся вылечить. Ольга по прежнему лежала на столе. Олесь повернулся в её сторону, и смотрел на неё. Он стоял на месте, не шевелясь. Он пытался ни о чём не думать.

Олесь стоял долго, уже наверное пол часа, или больше. Он начал думать, что про него забыли.

Сверху, с четвёртого этажа шёл звук от ездящих каталок. Их, по-видимому, увозили из комнаты. Продолговатый тихий скользящий звук и скрипы, а когда колёса попадали в места между плитками, то от каталок раздавался резкий и громкий грохот.

Снаружи уже было темно. Вдруг где-то внизу раздался грохот. Началось какое-то движение. Можно было почувствовать как абсолютно все в больнице начали что-то говорить кого-то звать, что то искать. На улице теперь было много машин. Они подъезжали ко входам в больнице и к тому что спереди и к тому что сзади.

Ещё через пять минут возвратился врач. Он сильно спешил.

- Приехали новые солдаты.

Он пытался дышать ровно, но по – видимому он сюда бежал. Говорил он также неровно.

- Кг приехали новые солдаты. Так что мест уже не будет, но я вашу жену где нибудь всё – таки размещу. Мы тут ей как нибудь поможем, я помогу лекарства уже есть, какие-то есть, военные привезли. Так что в ближайшее время приезжайте, можете завтра, я тут каждый день вы меня помните. Чаще всего на третьем этаже, если буду оперировать то подождите, спрашивайте у медсестёр, у Нади или какие… там будут.

Олесь стоял возле врача и внимательно слушал то что тот говорил ему. Он понял что ему повезло, он попал к хорошему человеку, но всё таки продолжал думать про свою жену. Он хотел как то поблагодарить доктора, но он никак не мог это сделать, и ему это ненравилось.

-Что я могу для вас сделать.

-Едьте домой и отдыхайте…

Олесь промолчал. Он посмотрел на свою жену, развернулся и вышел из комнаты.

Коридор теперь был полон людьми. Везде стало очень шумно. Люди в медицинских халатах, кто тащил кто тянул, кто вёз раненных. Они очень спешили, всё новые и новые врачи и медсёстры появлялись в больницах. Солдат везли по коридору в комнаты в операционные. Одни солдаты стонали, другие были без сознания. Врачи разговаривали между собой тихо, советуясь.

- Откуда их везут. Война кончилась а их везут.

- Там ещё мины, ещё не все знают что война кончилась, хотя она наверное не кончилась ещё. Это только так говорят, всё равно там что то происходит. А этих ещё с границ везут, и из Германии через Польшу, так что их ещё долго вести будут.

- Я не знаю, но я не попал на войну, хорошо или нет?

- Хорошо… Друг, хорошо.

По бокам коридора стояли каталки, на полу лежали какие-то матрацы или что то вроде этого на них лежали солдаты которым не досталось места на каталках и в кабинетах. В кабинетах было больше офицеров. Матрацы лежали вдоль стены, посредине почти не оставалось места, только тоненькая дорожка метр – полтора. На бетоне была размазана почерневшая кровь. Иногда, медсёстры, брали некоторые матрацы, и тащили из середины коридора ближе к выходу. Они обращались с ними неосторожно. Олесь стоял и ждал пока место освободится, он не знал, зачем солдат которых только что перетаскивали на средину или в конец коридора тащили обратно к выходу. Олесь стоял минуты две. Наконец путь был свободен, врачи начали выходить за новой партией больных. Тут Олесь подошёл к двери. Когда он проходил возле солдат которых оттаскивали к выходу, хотя сзади него кто-то шёл и постоянно упирался в него, он остановился, и посмотрел на одного. Когда тех самых солдат отвозят их сразу чем - нибудь накрывают, но ткани мало, иногда накрывают просто лицо. Те кто был возле выхода были мертвы. Они наверное умерли здесь, но есть такие которых привозят сюда уже мёртвыми. Когда уходят с поля боя, и есть возможность помочь раненным, всех кого могут забирают. Друзья никогда не уйдут без своих друзей. Они тут сумасшедшие. Особенно солдаты, и офицеры наверное тоже. Солдаты продолжают верить что раненные останутся жить. И кладут их в грузовики. Когда находят кого-нибудь они не смотрят живи ли они, они не знают живы ли они, они просто страхуются. Так и везу мясо целыми грузовиками.

Лица тех кто лежит возле входа бледные. Тот солдат, которого увидел Олесь лежал накрытый какой-то тряпкой. Но тряпка упала на пол. Глаза этого солдата были открытыми, зрачки запали вверх. Этого солдата привезли живым, но в его не успели обслужить, хотя он и так бы умер, у него на спине большая дырка. И Олесь её не видел. Когда он шёл он смотрел на солдат, пытаясь рассмотреть того, кого знал, или с кем воевал. Но никого не нашёл.

На мёртвых солдат ложили ещё несколько рядов. Место в больницах – дефицит. Вдоль коридора ходили медсёстры и проверяли живы ли ёщё солдаты. Они боялись делать это, но им приходилось это делать.

Олесь снова начал идти, тот кто был сзади стоял на месте столько – же сколько стоял

Олесь возле трупов. Им это не нравилось они спешили, но никто так и не поторопил его. А обходить они не хотели, потому что могли наступить на кого – нибудь или спотыкнуться.

Олесь подошёл к выходу, дальше были ступеньки, снизу доверху на ступеньках и на тех частях этажей к которым подходили ступеньки, на полу тоже были матрацы, на которых лежали солдаты. В некоторых местах они лежали просто на голом бетоне. На этаже они были прижаты к стене, а на ступеньках лежали через одну. Их некуда было девать, вот и ложили везде где можно было. Через ступеньку, чтобы можно было ходить с этажа на этаж. Человек двадцать, или больше, до самого выхода.

Олесь аккуратно поставил ногу на место перед местом, где ступеньки упирались в этаж. Ступеньки были широкими, так что раненные лежали на них всем телом и не могли упасть с них.

Вдруг где - то далеко раздался крик, наверное, кому-то что-то ампутируют, но морфия нет, или не успели привезти. На этой лестнице было тихо и пусто, все выходили через второй вход.

Крик отбился от широких стен и повторился два раза. Становясь тише. Олесь поставил ногу на следующую ступеньку переступив раненого, он посмотрел на него, полистал в голове лица тех кого он видел кода воевал, но не вспомнил. Он пытался вспомнить каждого, когда шёл вниз. В голове его раздавались крики, кровь, взрывы, плач, как кто то его умолял, как он стрелял в упор… Ему стало неприятно, он вдруг начал боятся, не чего-то, а просто так, боязнь без цели. Он спускался вниз, вспоминая тех кого он видел на этаже, и видел новые лица, и уже не хотел пролистывать тех кого он видел, но пролистывал, он теперь об этом жалел, что он начал вспоминать что было пол года назад. То, что он почти забыл, то что он сжал и убил в своей памяти. Убил водкой, плачем, ненавистью к себе и к тем кто отправил его на войну, тот кто вызвал эту войну, тот кто построил солдат, тот кто убил, тот кто придумал войну, тот кто придумал ненависть, смерть, убийство, деньги, он ненавидел войну, и себя. Память не убьёшь, остаётся на всегда и живёт всегда, даже после смерти.

Потом он уже был возле двери. Воспоминания начали уходить. Олесю становилось лучше, но вспомнив про свою жену, ему опять становилось хуже и он снова начинал нервничать.

Олесь опустил голову, внизу он видел разломанные плитки которые были покрыты серым цементом, когда он наступил на то место издался звук какой раздаётся когда керамика бьётся об керамику, он был острым но сразу же исчез. Олесь открыл дверь и вышел на улицу.

На улице совсем стемнело. Дул холодный ветер. Днём ветра не было, было только сыро, а сейчас подул ветер, холодный, сильный, резкий. Деревья возле больнице качались, но ветер дул постоянно, не меняя своего направления. Лицо замерзает и разрезается.

Так же оставалось сыро. Слева и справа, на стороне больницы и на противоположенной стороне от дороги были дома. Четырёхэтажные, трёх этажные, пятиэтажные, но высокие. Из некоторых окон шёл свет. Желтоватый, тусклый свет. Окна старые, покрытые пурпурно-коричневой краской. Все в каких-то вмятинах. Краска отпадала, в тех местах, где она поотпадала видно старое, разбухшее дерево, в некоторых местах на нём мелкие капельки белой краски, всё дерево сверху повреждено, и в некоторых местах нет тонких кусочков дерево, они откалываются и становятся острыми, с торчащими прямоугольными, иногда узкими, иногда широкими, концами. В некоторых места остались тонкие прозрачные следы краски которая покрывает окно. Они прозрачно багряно-коричневые, похоже на красный цвет, слой очень прозрачен, и только изменяет цвет текстуры дерева на багряно–коричнево-красный, даже красный, с оттенком багряного и мутный. Коричневые, жёлтые и тёмно-жёлтые, делающие поверхность дерева не абсолютно ровной и гладкой, но уже затёртые и повреждённые, а раньше когда доска была только отполированной и когда она ещё не была вбита в окно они были отполированные, линии выступающие из плоскости поверхности дерева гладкие отполированные линии, они закруглённые, придающие рельеф дереву.

Доска перестаёла сохранять первоначальную поверхность, становятся видны грубые волокна. В тех местах, гладкие линии которые образуются в тех частях дерева, которые самые твёрдые, прочные и плотные, они остаются когда поверхность дерева отшлифована линии и повреждённые волокна и осколки от волокон выступающие наружу, где остались пятна красной краски, которая осталась в тончайших слоях, получили оттенок тонкой прозрачной краски, её остатков.

Краска, нанесённая многими слоями, та которая наверху, очень грубая, и нанесена неаккуратно. Слои отделяются между собой маленькими зазорами, и в местах границ разных слоёв кусочки краски отпадают.

Это жилые дома. Они очень старые.

До войны квартиры в них были тёплыми, за последнее время перед войной. Теперь дом начал рассыпаться. Рядом взрывались снаряды, асфальта на дороге и тротуаре в некоторых местах нет, в некоторых местах есть места которые находятся между кусками асфальта, которые покрыты мелкими чёрными рельефными камешками.

От взрывов и от старости дом начал разрушаться. Стены покрылись трещинами. В комнатах стало холодно. Стена которая выходила на улицу начала трескаться. В квартире, часть стены которая находилась в квартире разрушилась очень сильно, и с неё начал высыпаться бетон. Стены между квартирами также покрылись трещинами, обои в местах трещин порвались. Поэтому в квартирах было холодно.

Олесь пошёл налево, вдоль дороги. Он шёл медленно, думая что ему делать. Он не знал, ехать ли ему домой или ждать до завтра чтобы сходить в больницу к своей жене. Олесь знал что это не так просто. Вчера его друг привёз его в город на машине, а потом сразу же уехал на работу. Но в этот раз получилось случайно, потому что машина постоянно занята. Но он всё таки нашёл время, и ему было по - пути.

До города из того места где жил Олесь со своей семьёй километров сто пятьдесят. Дороги в город разрушены, только несколько работает. Можно доехать и на поезде, но ближайшее место где проходит железная дорога, и где есть станция за километров пятьдесят от посёлка. Там ездят поезда нагруженные разными товарами. Из страны вывозят соль. Её будут продавать в Европе. Стакан соли стоит треть зарплаты. Соль очень подорожала, зарплата маленькая.

Это даже не зарплата, за неё ничего нельзя купить. У кого-то есть хозяйство. Никто про своё хозяйство не рассказывает, боятся что власть отберёт. Так и выживают. Но у некоторых ничего и нет.

Олесь долго думал, постоянно менял своё решение, но всё-таки знал что останется, и решил остаться в городе до завтра, а уже потом уехать. Олесь пошёл в конец улицы, что-то выискивая, но не зная что. Ему хотелось выпить чего нибудь. Воспоминания о войне по-прежнему сдавливали его голову.

Он шёл вперёд, то опуская голову в самый низ, иногда поднимая на середину, когда он смотрел в конец улицы. Фигура его плаща становилась темнее.

Вскоре он ушёл на такое расстояние что его не было видно.

Олесь шёл долго.

Со временем, после ухода немецких войск отсюда, город начал восстанавливаться. На улицах появилось медленное движение. Что–то начало ремонтироваться и строиться. Правительству нужен Львов. Это одно из главных мест на границе. Сюда едут работники даже с России…

После войны все собрались очень быстро. Всё на самом деле происходило очень медленно пока правительство одумалось и решило что ему сделать, потом они дали распоряжение рабочим, те чего-то ждали, но до всех точек сигнал дошёл быстро, так что восстановление началось по всей территории паршивого коммунистического государства.

Олесь шёл долго. Он дошёл до серого здания. Сейчас Олесь был в кварталах пяти от больницы. Он засунул руку в карман, начал что-то искать. Он нащупал там бумажки, достал, посмотрел на них. Он смотрел внимательно. В здании горел свет, но он был тусклым. Вокруг здания было темно, так что Олесь не мог рассмотреть что на них было написано. Это были какие-то деньги. Олесь подумал минуту, и направился к зданию. Он подошёл к двери, из здания доносились какие-то звуки. Он прислушался, но слышал плохо. Звуки притуплялись дверью которая зыкрывалась сама по себе, потому что к ней была прикреплена большая и тугая пружина.

Олесь продолжал думать про свою жену. И нервно держал деньги в своих уставших руках. Из под толстых чёрных рукавов на его фуфайке были видны его большие руки. Большая их часть была прикрыта рукавами, а та часть которая была видна, была вся в шрамах. Олесь работал всю жизнь, с лет семи. Его руки были грубыми. Они брали раскалённую сталь, они сжимали эту сталь, они рвали сталь, они рвали себя. Они показывали всё, что делал Олесь, они были как память Олеся, порезанные, обрубленные, обожженные порохом и его жизнью. Жизнь Олеся била его по рукам. Его суставы стёрлись, они часто у него болели. Он ненавидел и терпел эту боль и работал, снова разрывая свою плоть и ломая свои кости.

Олесь открыл дверь, с силой. Он зашёл во внутрь. Внутри было что-то на подобии столовой. Паршивая столовая. Это комната, длинные стены вперёд, и немного короче по бокам. Стены здесь были оббиты досками сантиметров пять в ширину. Они были изломаны, но прибиты ровно. По длине всей столовой стояли деревянные длинные столы. Под столы были задвинуты табуретки. Табуреток было много. Потолок был покрыт мелом. На левой стене, на пересечении с передней стеной, к потолку был прикреплён серебристый громкоговоритель. Из него выходил толстый провод. Провод был в плотной грубой ткани с каким-то узором. В некоторых местах на ткане были видны толстые нити которые шли по кругу, они выступали наиболее видно в тех местах где между ними было расстояние, а в других же местах ткань была ровной. Нити собирались в ряды, а ряды переплетались, между двумя переплетёнными рядами были третьи ряды, они виднелись маленькими частями, в виде ромба, которые образовался от переплетённых рядов. В изоляцию провода были вплетены ещё нити грязно бардового цвета, а основные ряды были мутно грязно жёлтыми, возможно это настоящий цвет нитей, а влзможно они приобрели такой цвет потому что износились и выпачкались. Провод уходил в переднюю стену, в отверстие.. В столовой был какой-то продавец. Мужчина среднего роста, с чёрным волосом, в некоторых местах на его голове был седой волос, он резко виднелся среди чёрного. У продавца был большой нос. Он был средней толщины, на средине плавно перегибался, а на самом конце немного расширялся, становясь немного щарообразным, если просто смотреть на лицо этого мужчины, то это нельзя заметить что конец его носа имеет шарообразную форму.

У него в руках что-то было.

Он был одет в какую-то одежду похожую на фартук, фартук был серого цвета.

Сначала в комнате было тихо, но потом продавец резко сказал:

…

- Здравствуйте, чего вам, поесть, еды нет, кончилось.

- Спирт есть.

- Что-то было … - продавец сделал задумчивое лицо, и начал что-то думать - … я не знаю.

Олесь по прежнему держал свои деньги в руке. Он сжал руку, и не видел сколько денег у него есть. Он поднял руку, не разжимая, потом медленно разжал пальцы, и посмторел на деньги. Деньги были помятыми. Они были старыми и потёртыми, или не очень старыми, но очень потёртыми.

- Мне сколько можно.

- Я сейчас посмотрю.

Продавец нагнулся под какую-то конструкцию похожую на стойку, и начал что-то искать.

Вдруг в здании послышался звук от трения ящиков об пол. Здесь пол был из паркета, так что когда продавец вытаскивал ящик из под стола он терся о доски, и передвигался рывками, на две секунду передвигаясь ровно, а на секунду рывком. Он искал минуты две, что-то переставляя.

- Вот что… тут. Сказал тот.

Продавец кашлянул, но не сильно, и не из-за болезни, а тихо, но резко.

-Вот.

Продавец замолчал на секунду, а потом резко и громко сказал

- Есть. Сколько у вас есть, сколько брать будете.

Олесь подошёл к стойке. Он сжал деньги в кулак и опустил его вниз, перевернул его, прижал к стойке и разжал кулак. Он прижал деньги к стойке ладонью и поднял ладонь.

Когда он разжал кулак и прижал ладонь вниз, деньги упали и прилегли к стойке, раздался очень тихий шелест какой исходит от мнущейся бумаги. Продавец посмотрел на деньги, считая их в голове.

- Хорошо.

Продавец снова полез под стойку. Он наклонился вниз. Теперь его было не видно. Он достал стеклянную бутылку. Она была похожа на медицинскую бутылку, которая является частью капельницы.

Олесь с сильно взял бутылку развернулся и пошёл к двери. Он резко открыл дверь и вышел из столовой.

Он отошёл от двери шага два. Олесь открыл бутылку, резко вытащив пробку и выбросил её в сторону. Олесь стал нервным на лице. Он стал двигаться резче и быстрее. Теперь он куда-то спешил, это было видно сразу. Его лицо стало напряжённым. Мышцы на его лице выступили наружу. Губы сморщились.

Олесь засунул горлышко бутылки в рот. Он перевернул бутылку и спирт потек в рот Олеся.

Так он стоял секунд десять. Через десять секунд бутылка стала пустой.

Олесь с силой бросил бутылку вниз.

- Чертов, чёртов, хватит, чёртов – тихо но с силой и с обидой и с прощённой злостью сказал Олесь.

Лицо Олеся расслабилось, он стал на месте и опустил голову вниз. Не одна часть его тела не шевелилась.

Так он стоял долго, его лицо было усталым. Он испытывал самое плохое для него чувство которое приносили ему воспоминания, он винил себя вспоминая своё прошлое. Олесь испытывал чувство грусти.

Он вспоминал братьев, но они не приходили, его братья где-то пропали. Олесь чувствовал одиночество. Ему некуда было идти.

Возле него не проехал большой шумный грузовик. Он ехал быстро, и когда наезжал на впадины в асфальте, его каждая часть тряслась и издавала грохот.

Когда Олесь услышал грохот, он забыл на секунду про то о чём он думал. Его пробрало шумом до мышц, и он снова чувствовал в них силу. Спирт тоже начал действовать на мозг Олеся. Теперь он сосредоточился и взбодрился, подавленный мыслями о совей жене. Он начал быстрым шагом идти в сторону больницы.

Уже было очень темно. В конце улицы есть какие-то фонари. Улица очень длинная.

Фонари из другого конца улицы виднелись маленькими жёлтыми тусклыми кружочками.

В конце улицы были какие-то постройки. Где-то на середине эту улицу пересекала улица где была больница.

Олесь не точно помнил где находится больница, но когда он увидел улицу он сразу узнал кирпичный дом который был в конце улицы. Здесь было совсем темно. И не было не одного фонаря. Дом который узнал Олесь был трёхэтажный, какой-то необычной формы. Между вторым и третьем этажами, со всех сторон был кирпичный выступ около метра с четвертью в высоту, а от места где он прилегал к дому до его конца была четверть метра.

В конце этого дома стояла скамейка. Дом был пятнадцать метров в ширину. В темноте с такого расстояния она была почти не видна. Скамейка была с металлически каркасом. К каркасу были прикреплены доски. Весь каркас был покрыт досками, так что пустого места между сидением и спинкой не было. Каркас – это две сваренных металлически тубы, вкопанные в землю. Они изогнутые и вкопанные в землю, а в месте изгиба к трубам приварены маленькие трубы которые вкопанные в землю. Они поддерживают изогнутые трубы. Посредине скамейки приделана толстая металлическая пластина которая поддерживает доски на средине чтобы они не ломались. Каждая доска привинчена болтами к трубам и к пластине. Скамейка покрашена в тёмно зелёный цвет. Во многих местах краска выступает потёками.

Олесь пошёл вперёд по этой улице.

Олесю нужно было узнать сколько время, но часов у него при себе не было. Олесю нужно было дождаться утра.

“Врач сказал утром” – думал Олесь. Олесь уже был пьяным и хотел спать. Спать ему было негде. Он решил ждать здесь. Он пошёл к скамейке. Олесь сел а потом лёг вдоль скамейки, головой вперёд, а ногами к улице с которой он пришёл.

… Стало немного светло. С каждой секундой становилось светлее. Солнце взошло. Солнце было где-то за домами, отсюда его нельзя было увидеть. От домов отходила тень, которая почти не видна. Она совсем немного темнее тех частей земли, куда попадают лучи.

Скамейка, на которой спал Олесь была мокрой. На ней были капли воды.

Штаны Олеся промокли. Олесь почти проснулся, и сразу же попытался взбодрится. Он чувствовал что его штаны намокли. Они прилипали к его ногам.

Олесь опустил ноги на землю и всем телом приподнялся. Он сел, на секунду задумался, затем он вспомнил про дела, подумал, сколько сейчас времени, встал. Когда он вставал, от резкого движения его голова заболела. Он взялся за голову правой рукой, подержался за неё секунды три и снова опустил руку. Олесь пошёл к больнице.

Сегодня было так как и вчера. Так же холодно и сыро. Везде были лужи. В местах где была земля была слякоть.

Возле скамейки где спал Олесь была клумба. На ней лежали коричнево жёлтые палочки, которые остались с прошлого года от завядших цветов. В некоторых местах была завядшая плоская трава. Земля на клумбе превратилась в слякоть, и покрылась тонким ледяным слоем вверху. Асфальт покрылся тонким слоем льда, который постепенно таял.

Асфальт был серым.

На улицу стали выходить люди. Ночью здесь никого не было.

Олесь передвигался медленно, потому что ему было бессмысленно спешить, и он не знал, и ему никто не назначил точного времени для прихода в больницу, и он даже не знал сколько сейчас времени.

Справа было кирпичное здание покрытое салатной штукатуркой. Штукатурка отсырела и отпала во многих местах, та виднелся цемент и красный покрошенный кирпич.

Возле входа в здание, недалеко от дороги стояли двое мужчин.

И у одного и у другого был седой волос. Обои стояли в шляпах, не высоких, и не широких. Шляпы были сделаны из толстой из толстой ткани. Но у одного шляпа была чуть-чуть шире.

Старики разговаривали и наверное спорили о чём-то. Каждому было по лет семьдесят, а может и больше.

Во Львове люди одеваются очень похоже. Мужчины носят какие-то скромные брюки, рубашку, иногда шляпу(котелок).

Сейчас во Львове какое-то напряжение. Оно стоит здесь уже долго, наверное не в одном городе нет такого напряжения как во Львове. После войны город опустел, но теперь снова пополняется людьми.

Части фраз спорящих мужчин разносились по улице, иногда кто-то из них даже начинал кричать…

…Дверь в больнице была закрыта. Олесь зашёл во внутрь. Он прошёл вперёд. На ступеньках уже никого не было. На первом этаже было тихо. Олесь пошёл к лестнице и начал поднимать вверх. Когда он был на этаже, откуда-то слышался разговор.

Говорил мужской голос.

-Откуда они едут? Откуда они вообще взялись эти раненные? Всего двести человек, это опять немцы, как они сюда попали.

Там был и другой мужской голос.

-Уже не будут ехать. А немцы откуда взялись я не знаю. У них там наверное был какой-то штаб или что-то… . Вот этих туда и отослали. Немцы...-

мужчина который сказал этот снизил голос, он стал тихим, голос говорящего мужчины также стал задумчивым-… чёрт их знает.

- А у них что там больниц нет?

-Наверное нет, мало или что там у них?

-Теперь не будут ехать, всё. Можно отдыхать.

-Да. Да. … - говорящий на секунды две замолчал, успокоившись, и снова начал говорить - … но что-то новое придумают. Потом он снова замолчал, а потом снова начал говорить.

Если бы лекарства были, я понимаю, а то четверть лечи, а остальным что. Отдых это я конечно грубо сказал, но можно и так. Так нельзя говорить… Вообще…то

-Ну да, ну да…

На этаже где Олесь увидел врача была скамейка. На ней сидела старуха. На её голове был платок. Он казался новым. Лицо старухи было в глубоки морщинах. Оно было худым. Старуха было худой. Она смотрела вниз, в пол, положив руки на шерстяную одежду.

Олесь пошёл вперёд по коридору. Справа было помещение. Дверь в помещение была открыта. Он заглянул туда, между холлом и помещением был маленький коридорчик, который отделялся от помещения покрашенной бетонной перегородкой.

- Бабушка, а где врач,… Владимир Подольский…, вы не знаете, – сказал Олесь старухе.

Старуха плохо слышала, но всё-таки услышала голос Олеся и посмотрела на него. Когда он говорил она почти нечего не услышала.

- Говори громче.

У старухе был старый голос.

Олесь не сразу понял почему она сказала ему это, а потом догодался.

-Врач Подольский здесь, вы не знаете.

-Нет, не знаю. Спроси в перевязочной.

Олесь нашёл комнату где была деревянная табличка на которой было написано “Перевязочная”. Надпись была из чернил, которые в некоторых местах размазались вниз. Надпись была подчёркнута толстой линией из такого же чернила. Табличка была прибита сверху над дверью. Она была прибита неаккуратно, и выступала наверх, где-то на сантиметр от дверной коробки. Табличка была прибита тремя гвоздями в её нижней части, два гвоздя по бокам, где-то по пол сантиметра от краёв и посредине.

В перевязочной всё было белым. Там стоял большой шкаф. Он был выкрашен в белый цвет. Шкаф блестел. В нём стояли стеклянные пузырьки с какими-то жидкостями. Комната была большой. Справа стоял дорогой старый диван, как и большинство мебели здесь наверное до революционный. Так и остался стоять, наверное где конфисковали.

Во всех комнатах в больнице похожая обстановка. Но эта комната была белоснежной. И в солнечный день здесь всё настолько белое, что ослепляет, глаза напрягаются, и потом ещё долго ещё ослеплены. Возле шкафа было зеркало с большой, тяжёлой, твёрдой и прочной дубовой рамой. На раме вырезаны узоры которые высоко выступают наверх.

Здесь также, справа стоял стол, но не такой как и другая мебель, а новый, дешёвый, выкрашенный белой дешёвой краской. Шкаф отполирован хотя и покрашен. Поверхность шкафа идеально ровная, и отражает. Немного рассеивая комнату. А стол – в длинных и сильно выступающих наружу, с потёками и с толстыми большими каплями дешёвой краски, которые в два раза больше выступают наружу, засохшие капли стекли вниз.

За столом седел тот самый врач. Он смотрел вниз, в какой-то листок желтоватой бумаги, с какими-то надписями. У него в руках было чёрное, в некоторых местах выпачканное в чернило, перо с металлическим, серебристого цвета, блестящим наконечником. Пере хотя и было черное, оно переливалось и в тех местах где на нём засохли капельки чернила, они были чёрными, и выделялись. Рука врача по локоть лежала на столе, правая, а он весь опёрся на эту руку. Голова врача была повёрнута вправо, в сторону его левой руки и наклонена вниз. Его глаза смотрели ровно, как бы в одну точку, а его рука плавно ходила то влево то вправо. Он куда-то спешил но его рука ходила ровно и аккуратно, и как-будто медленно. Он водил своей кистью также плавно.

- Здравствуйте.

Врач быстро оторвался от письма и резко посмотрел на Олеся.

- Здравствуйте.

-Можно увидеть жену.

-Да, вы вчера приходили. Я вас запомнил.

Врач встал. Подошёл к Олесю и протянул ему руку. Олесь сначала не знал что делать, потом быстро протянул руку врачу. Врач не сильно сжал руку Олеся, сделал к нему шаг, прижал руку к себе, и они пошли к двери.

Врач не стал оглядываться на то что он делал. Он очень любил людей. Он не был воспитан он таким родился, он просто был хорошим человеком. И он никогда даже не задумывался о том что он делает человеку как о том, что так кто – то ему посоветовал. Он был из бедной семьи. Врач глодал с детства. Он жил в семье инвалида его мать сгнила от заражения крови за неделю. Но он не стал таким каким он есть от тяжёлой жизни, он таким родился. И ему наплевать на деньги. Этот человек любит людей. И он не вспоминает бога только тогда, когда ему тяжело.

Они шли минуту. Врач открыл дверь. Там была огромная комната. Метров десять в длину. Там стояли металлические кровати. В конце комнаты было окно. Доктор пошёл вперёд, в конец комнаты. Возле стены стояла кровать. На ней лежала жена Олеся. Она выглядела ещё хуже по сравнению со вчерашним днём.

В комнате было прохладно. Но немного душно. Форточка в окне была приоткрыта.

В комнате сто ял запах сырости. В углах, на потолке, в некоторых местах была плесень. В некоторых местах комнаты проходил запах спирта. Справа, возле двери стоял белый стол с лампой которая стояла на нём. Где то на средине комнаты, слева, кто – то стонал. В комнате было тихо, потому что большинство из тех людей которые там были спали, или на них действовала анестезия. Но никто из них не разговаривал.

Олесь с врачом подошли к Ольге.

- Вот, Олесь, всё что мог сделал.

- … Да.

-Ещё если смогу, что – небудь сделаю.

Олесь прикоснулся рукой к лицу Ольги. Он ощутил то что оно горячее. Оно было белым и худым. Врач пошёл к правой стене, там стоял деревянный стул, он взял его и возвратился обратно. Врач поставил его возле кровати.

- Вот возьмите, если я нужен буду, позовите меня, я буду здесь, возле стола.

Олесь разверну стул в сторону Ольги, сел не облокачиваясь. Потом посмотрел на Ольгу. Потом согнулся, закрыв лицо руками. Он посидел так минут пятнадцать.

Он убрал руки от лица, на его лице остались следы от пальцев.

Ему было неудобно так сидеть, и он придвинул стул к стене. Он облокотился на стену, и снова нагнулся, закрыв глаза.

Вскоре он заснул.

Он не думал что будет с его женой, потому что он наверное знал что она умрёт. Ему ничего больше не оставалось как ждать её смерти. Но он всё – таки верил в то что она как-то выживет.

Здесь проходит большая часть армии. Скоро война должна была кончиться, но здесь уже говорили что она кончилась, потому что здесь её почти уже не было, её уже никто не ощущал. Каждому надо было искать что-то новое чтобы можно было как-то прожить.

советское правительство уже готовилось к новому периоду истории. А для людей которые жили здесь, ничего не менялось. Те кто был против советской власти, стали сдаваться но чего – то всё-таки ждали. Может быть ещё можно возобновить, и что-то сделать. Многих расстреляли, а те кто был с ними укрылись в подполье, но потом они решили не вылазить от - туда.

Уже было утро.

На улице раздался звук от шагов солдат. Небольшой отряд, в человек двадцать, шёл вниз по улице. Это солдаты которые недавно вернулись с фронта, они идут очень аккуратно и точно, нога в ногу. Они передвигаются по прямой. Перед ними идёт офицер. У всех них в руках ружья.

В комнате где сидел Олесь было также тихо. Он спал всю ночь. Его разбудил звук от пружин кровати, и грохот железа. Когда он открыл глаза, он увидел двух людей которые перекладывали его жену на носилки. Он не сразу понял что происходит. В это время к нему подошёл врач который помогал ему. Он подумал что Олесь спит. И взял его за плечё, и попытался разбудить. Олесь повернулся в его сторону.

- Ваша жена умерла час назад. От пневмонии.

Олесь опустил голову, схватился за неё… Из его глаз потекли слёзы…

Часть 2

Грузовик резко свернул вправо, и выехал на разломанную мокрую дорогу. В кабине ехал Олесь и его друг. Его звали Владимир. Олесь давно его знал. Он жил недалеко от него.

- Что у тебя с работой, ты будешь работать на этом заводе?

- Да, я не хочу переезжать никуда. Мне это надоело.

- Ты останешься там где сейчас?.

-Да, а куда мне ещё можно…

Когда водитель выезжал на ровные участки, он увеличивал скорость, и когда машина наезжала на кочки, то в кузове что-то грохотало. Вокруг был туман, на стёклах была высохшая грязь тёмно-болотного цвета. На дороге почти не было машин. Иногда по обочине проходили солдаты. Их сапоги были в грязи, а одежда была мокрой. На дороге была слякоть.

- Я сегодня загрузился, теперь ещё два раза съезжу, и домой. Хорошо что война кончилась. Как мне надоело. А теперь голод…

- Когда-нибудь кончится, работать, главное можно.

- Проживём как - нибудь. Но мне всё-таки это не очень нравиться. Мне не нравиться то что мне, моим детям, и моей жене нечего есть. И мне не нравится то что за мной могут следить все эти сволочи из комитета безопасности. И я ненавижу коммунистов.

Грузовик резко остановился. Справа от грузовика было небольшое здание. Вперёд выступал навес. Под навесом были ступеньки, а выше деревянный пол. Впереди была дверь. Водитель вышел из грузовика, сильно ударил дверью. Обошёл грузовик и пошёл к зданию. Он открыл дверь и зашёл во внутрь.

Олесь продолжал сидеть внутри.

Скоро водитель вышел из здания, подошёл к кабине, и залез обратно. Всё это время машина продолжала работать.

На улице было холодно, а в кабине тепло. Но сидение в машине было влажным. С крыши капала вода, и вода также стекала по стеклу. Машина резко поехала вперёд. Потом, через метро двести она повернула влево. Слева, вдоль всего пути, и далеко вперёд тянулось белое здание без окон.

Машина подъехала к воротам. Вдруг дверь в кабину опять открылась. Водитель пошёл к воротам. Там стоял человек с карабином. Когда он увидел водителя он поздоровался с ним, тот дал ему желтую бумажку с печатью и какими-то надписями тёмно-синими чернилами. Охранник зашёл в дверь перед воротами. Вскоре он вышел, и вернул бумажку Владимиру, что – то ему сказал. Он снова вошёл в дверь, и снова вышел.

- Снова забыл ключи. Нервно сказал он.

Он открыл замок, и с трудом начал открывать тяжёлые ворота. Они начали скрипеть. Он открыл их до упора. Они дарились об стены по обеим сторонам, и упёрлись в них.

Машина тронулась. Водитель заехал во двор. Он развернулся влево. Машина стала. Владимир вышел и пошёл в дверь влево. Слева была стена, в ней дверь, и большие ворота, которые находились на расстояние оного метра от асфальта. Олесь хотел добраться домой к часам пяти, и ещё успевал. Владимир работал водителем. Он возил разные грузы по Львову и окрестностям, и в соседние сёла. Если Олесь хотел попасть в Город, то он его всегда подвозил. А иначе от туда где жил Олесь было выехать очень сложно, потому-что там плохие дороги, а сейчас они совсем размыты.

- А ты знаешь… …Что там делается.- Послышались голоса из за ворот.

- Чего ты меня спрашиваешь, я тут раз в месяц бываю.

- Ну что там у тебя дома.

- Всё по старому… Я собираюсь ехать в Донецк, здесь скоро вообще голод будет.

- Что ты думаешь, там голода нет. Там такое - же, и в России тоже.

Голоса шли с каким-то эхом. И приглушались воротами, приобретая глуховатость.

- А что за войну будут давать. Что-то должны?

- Я не зная. Ничего наверное не будут давать, всё сами будем строить.

- Плохо что тогда мы не уехали в Польшу. Какого чёрта я здесь остался.

- Дело твоё.

- Поживи с моё, тогда будешь думать. Так и будем здесь гнить…

- Ничего, работа должна быть.

Олесь сидел, приоткрыв дверь. Он слушал разговор.

Владимир вышел во двор. Уже прошло где-то пять минут с того момента как он зашёл в здание. Он пошёл к кузову. Олесь не видел его, когда он зашёл за машину. Он открыл дверь. Машина немного качнулась. Из здания вышел какой-то мужчина и тоже зашёл за грузовик. Он что-то сказал водителю. Вдруг послышался звук от трения мешком по металлу. Машина опять качнулась. Потом раздался какой-то грохот.

Водитель пошёл к двери. Он тащил большой мешок на спине. А мужчина который был с ним нёс в руках два пустых ящика. Олесь выглянул из машины.

- Вова, тебе помочь? Давай я помогу.

- Нет, не надо – с тяжестью сказал Владимир.

- Давай, что ты.

-Сиди.

Олесь начал вылизать из машины.

-Да сиди я тебе говорю. Тут нечего делать.

Владимир снова зашёл в здание. Само здание было похоже на склад. Это и был склад. Снаружи здания были побеленные кирпичные стены. А крыша залита смолой.

Олесь всё-таки вылез из машины. Он пошёл назад, к кузову. Посмотрел туда. Там лежали мешки. Спереди лежало друг на друге два мешка, а впереди мешки были сложены до самого потолка. Олесь взял мешок который лежал ближе к нему, сверху, и потянул на себя. Мешок который было снизу тоже немного потянулся на него. Верхний мешок упал, вниз когда он дотянул его к концу нижнего мешка, снова раздался шум от металлического кузова. Олесь подтянул мешок к краю кузова, стал к нему задом, присел, потянул руки назад, схватил мешок за края. И потянул к себе на спину. Затем оттолкнулся вперёд, и резко встал. Когда поднялся, в его спине что-то как - бы сломалось ,и он почувствовал боль, от этого он чуть - ли не упал назад, но потом ему стало ещё больнее, и он бросил мешок.

Через секунду боль в его спине немного уменьшилась, и он решил всё-таки схватить мешок, и схватил мешок снова. Он снова поднялся, и положил мешок на спину. Олесь нагнулся вперёд. И пошёл к двери.

Ещё со двора он увидел длинный коридор. Там было темно. Перед дверью были ступеньки. Олесь поднялся вверх и зашёл в коридор. В коридоре было сыро, и пахло сыростью. Он посмотрел вперёд, слева он увидел там дверь. Он пошёл туда. И попытался открыть, но он не смог открыть её. Олесь отошёл от двери, и начал ждать пока дверь откроют. Он думал что Владимир пошёл в тот коридор. Так он стоял минут пять.. и уже не мог стоять. И хотел бросить мешок на пол.

Но вскоре дверь открылась там был его друг. Олесь стоял за дверью, так что тот его не увидел, и пошёл к выходу.

- Ты куда?. Сказал ему Олесь.

Тот резко повернулся.

- Чего ты здесь.

- Куда мешок нести, показывай.

Владимир вернулся к двери и открыл её, пропустил Олеся вперёд и пошёл за ним…

Олесь бросил мешок на пол. На полу была пыль, и когда мешок упал пыль поднялась вверх.

Мужчина который нёс ящики из машины сидел за старым сломанным столом и что-то писал.

Он посмотрел на Олеся.

- Здравствуйте – Радостно сказал он Олесю.

- Добрый день.

- Там что ещё привезли, или вы с Володей?

- Я с Вовой.

Мужчина встал и подошёл к Олесю.

- Сейчас я прейду. Сказал водитель Олесю и складовщику, посмотрев и сторону, сначала на одного, и сразу на другого.

Складовщик кивнул ему. Тот развернулся и ушёл.

- Вас как зовут?

- Олесь.

- Очень приятно.

- Я - Пётр. Вы из города наверное.

- Нет.

- Сейчас тут проверки разные, всё чего-то ищут. Вы хоть не из проверки.

- Да вы что! Нет конечно. У меня сейчас даже работы нет.

- Ну я так и понял.

- А я тут сижу целыми днями. Что за работу? Нашёл. Вы наверное думаете это хорошо так сидеть и ничего не делать, а только бумажки подписывать. Нет, это плохо!

Я прихожу сюда с утра, да и еду чёрт знает откуда. Сижу здесь до вечера, не с кем поговорить, и нечего делать. Книг тоже нет почитать. Три человека в день сюда приезжает, я им помогаю машины разгружать, но всё – таки еда хоть какая-то есть. Вот другое дело, когда есть людям нечего, потому - что работы нет. И хлеб сколько стоит, и соль. Чего соль такая дорогая. И купить нельзя потому - что деньги плохие. Что коммунисты выдумают ещё. Зачем мне это надо. У меня вообще другая профессия.

Как мне это надоело если – б я мог, я бы что - нибудь сделал чтобы их не было.

Скажите, разве это работа, когда надо работать бесплатно. Если вы там работаете, то вы как безработный. Вы говорите что вы безработный, но на самом – то деле вы же где-то записаны на каком - нибудь заводе. И война даёт тут только половину того что нечего жрать…

- А что делать. Чтобы мы ещё могли сейчас делать.

Раз уж так случилось, то переживём.

- Я хотел уехать отсюда, но теперь не могу. У меня теперь ещё жена. Она сейчас работает на фабрике. И нам нечего есть. Я работаю здесь. А теперь если я что – то буду говорить плохое про Сталина и про их партию то меня расстреляют или зашлют. И что можно сделать.

- Лучше не связывайтесь с этим… Я против партии, но что я могу сделать.

- Наверное лучше сдохнуть в лагере… Но мне наверное повезло что я работаю сейчас здесь. Но мне кажется что у меня какой – то грех от этого. А что если я пойду на завод, кому-то что, от этого легче скажет, или мои дети будут больше есть. Просто другие там вкалывают, а я здесь.

- Не надо, может быть не все сидели бы здесь, но всё равно сюда кого-нибудь назначат.

- Я думал что буду жить не так, а теперь… Может вы подумаете что я над вами издеваюсь?… Мне это всё надоело.

Владимир открыл дверь и вошёл во внутрь.

-Ну что, будем грузить дальше. Олесь можешь не грузить.

-Да ладно, чего я буду там сидеть, лучше погружу. И быстрее поедем ещё.

Олесь грузил мешки где-то двадцать минут. Потом он ждал своего друга. Владимир и складовщик что – то писали в каком – то журнале. Они сидели так долго. Владимир перебирал мешки. Он искал на каждом из них приклеиную бумажную этикетку, потом читал то что было на ней написано и говорил складовщику, потом они что-то писали в журнале. Олесь был там не долго. Он вышел из этого помещения и пошёл к машине.

Он запрыгнул в машину и решил ждать Владимира там.

Через пол часа Владимир вышел со складовщиком во двор. Складовщик шёл к грузовику вместе с другом Олеся. Владимир открыл дверь и запрыгнул во внутрь. Он сначала посмотрел на Олеся, а потом на складовщика. Ну всё, бывай. Складовщик побежал к правой двери кабины и протянут Олесю руку, Олесь пожал его руку.

- Всё, до свидания.

- До свидания. Сказал Олесь.

Складовщик отошёл от двери из захлопнул её. Потом он обошёл машину спереди и пошёл к ступенькам он зашёл на ступеньки, и повернулся в сторону машины.

Машина уже развернулась и выезжала со двора.

Складовщик помахал радостно рукой. Грузовик выехал со двора к воротам. Охранник открыл ворота, и машина снова загрохотала.

Через час Олесь был возле своей улицы.

Олесь попрощался с Владимиром и пошёл к своему дому. Улица поднималась наверх и пересекалась с окружной дорогой. На конце, ближе к большой дороге не было домов потому-что там был слишком крутой спуск. Дом Олеся был в правом ряду. Здесь стояли старые деревянные, обмазанные какой то смесью дома. Часть улицы была разрушена. След похож на взорвавшуюся где-то рядом авиационную бомбу. Соседние с тем местом дома также были повреждены. И все дома на улице были неотремонтироваными, с выбитыми стёклами заделанными деревянными досками. Стёкла были старыми, мутными. Дома были огорожены деревянными заборами. Дом Олеся стоял ближе к вершине склона вдоль которого шла улица. Возле некоторых домов забора не было. Он был выломан.

Когда была война, заборы поломали и использовали вместо дров. В заборе, вокруг двора, Олеся была калитка. Её открывал металлический замок с железной ручкой. Замок на ней немного блестел, а ручка поржавела и была немного черноватой.

Со двора слышался стук топора об дерево. Олесь попробовал открыть калитку. Он думал что она закрыта, но когда он повернул ручку, то калитка открылась. Он зашёл во двор.

Слева стоял небольшой дом, а справа был двор. Впереди, в другой стороне дома, было продолжение двора, которое заходило за дом и шло до задней части забора. Слева от дома также была маленькая часть двора шириной около полутора метра. Там была дорожка.

Забор был сделан из досок. Они стояли вертикально. С правой стороны доски отличались от тех которые стояли в остальной части двора, и задняя часть забора тоже была сбита другими досками. Эти доски были прогнившими и с дырками. С них летела труха. Их поставили сюда недавно. А доски которые не сломали казались крепкими, но с них отпала краска и осталась древесина, которая со временем почернела, и стала тусклого цвета.

Дом был обложен материалом похожим на глину, и ещё обделан штукатуркой, или чем-то похожим. Внизу штукатурка пообсыпалась и куски глины поотваливались.. На входе стояла деревянная дверь с вырезами. На дверной коробке и на двери стояли толстые металлические пластины отверстиями для навесного замка. К двери подходили ступеньки.

Звук от топора раздавался с задней части дома. Олесь пошёл туда. Там стоял парень невысокого роста и рубал небольшим топором полено. Он ударил топором по небольшому полену которое положил на пенёк, который был весь в углублениях от топора. Затем он поднял топор вместе с поленом и с большей силой ударил поленом об дуб. Топор вошёл в полено глубже. Потом он ещё раз ударил поленом об пенёк с ещё большей силой и полено раскололось на две части. Это был сын Олеся – Павел. Он был среднего роста, даже немного высокий, но не слишком. Он был худым, с тонкими руками и ногами, и с худым бледным лицом. Его лицо было очень бледным, оно было добрым, и когда он смотрел его взгляд был добрым но серьёзным и как - бы обиженным.Когда он смотрел в глаза его становилось жалко, и хотелось как – то ему помочь. Павел был очень худым, из под его бледной кожи выступали кости, и на его руках и ногах не было мышц. На нём была дырявая рубашка и штаны из грубой толстой чёрной ткани. Штаны были поношенными, потёртыми и в дырках.

- Привет, Павел.

- Привет, отец.

- Как дела, где ты был?

- Да так. Ничего.

- Как у тебя.

- Хорошо.

- Есть будем что осталось?

- Да, сейчас, руки вымою, умоюсь.

- Дрова надо нарубать.

Олесь подошёл к Павлу. И взял его за плечо. Олесь был выше Павла. Олесь слегка подтолкнул его в сторону дорожки.

- Ладно чего ты, ты сколько не ел, иди в дом, я сейчас дорубая, чего - нибудь сварим.

- Иди ты, я сегодня почти нечего не делал… И я ел хлеб.

- Нет, иди. Быстро. Я сам доделаю.

Павел хотел что-то сказать своему отцу, но промолчал, и пошёл в дом.

В доме было две комнаты. Сразу после входа в дом было помещение, похожее на кухню.

В правом дальнем углу стояла кирпичная печка. В стену уходила ржавая труба. Печка занимала пятую часть этого помещения. Внутри была сажа. И вся печка была выпачкана в сажу. Возле печки стоял маленький столик и два ведра. В помещении не было окон, и было темно. Это помещение и следующую комнату разделял порог, где должна была находится дверь. Но двери не было. В комнате в левой части дома, стояли две кровати слева и справа. На стенах возле кроватей весели иконы. Пол был деревянным. В доме не было так жарко как на улице. Здесь было прохладно и сыро. Павел открыл тумбочку которая стояла на кухне, почти возле дверей. Там лежали пустые мешки, и был один полный. Там также лежал маленький кусок хлеба коричнево - серого цвета. На тумбочке лежало несколько луковиц. От них отходили засохшие корни, и проросшие зелёные стебли. Он что то высматривал в мешке. Он завернул мешок и снова вышел во двор, прикрыв дверь. Он пошёл к Олесю.

- Отец, там ещё лук есть и картошка. Ещё остался кусок хлеба.

- И всё?

- Да, наверное. Всё что оставалось со вчера, и вроде бы всё. Что мы ели, может я не помню.

- Ладно, сейчас. – Олесь бросил топор, и быстро пошёл в дом. Олесь начал немного нервничать и это можно было увидеть на его лице.

Он зашёл в дом, пошёл тумбочке. Он хотел открыть дверцу, но вспомнил что его руки в масле и в грязи. И пошёл к вёдрам. Он начал быстро мыть руки. Масло не смывалось с его рук. Он громко сказал, наверное Павлу:”Плохо что мыла нет…”. Он долго отмывал масло, и когда хоть как-то его отмыл, развернулся к печке. Там лежала тряпка. Тряпка была сделана из хлопка, и была белого цвета, но на ней были тусклые чёрные пятна от машинного масла, или от мазута. Олесь вытерся, затем взял чашку, которая стояла на столе, затем нагнулся под стол. Там тоже стояло ведро. Он зачерпнул в это ведро чашкой, и быстро её выпил.

Олесь пошёл к тумбочке, открыл её, и начал перебирать мешки. Он отодвинул мешки от задней стенки, и провел там рукой по полке. Мешки были большими, они были сложены в четверо, и были мягкими, так что там могло что - нибудь быть, а Олесь не мог это нащупать руками. Залез рукой в один мешок, пытаясь там что - нибудь нащупать, потом развернул его и открыл. Там было пусто. Затем он открыл второй мешок. Там тоже ничего не было. Олесь пошёл в другую сторону кухни там были полки. Из них была сбита кладовка которая была в стене. Олесь тоже там нечего не нашёл. Он вышел во двор. Павел стоял возле забора.

- Паша, нет ничего.

- Плохо.

- Не знаю что делать. Совсем нечего есть… И денег тоже нет.

Павел на секунду отвлёкся от разговора.

- Павел – немного громче сказал Олесь.

Павел посмотрел на Олеся. Олесь хотел что-то сказать, но сразу - же замолчал, и начал о чём-то думать. Павел тоже замолчал, и направил свой взгляд вниз.

- Ладно ты может к дядьке к своему сходи, он может даст чего?

- А ты?

- Ладно, я чего-нибудь поем, найду. Иди к дядьке. У него что – то должно быть, а может быть тоже нет.

- Ничего ему не передавать.

- Нет, не надо… Скажи пусть заходит.

- Я быстро.

Павел открыл калитку и быстро вышел. Он повернул направо и пошёл вверх. На улице было пыльно. Здесь была размытая дорога которая находилась на утоптанной земле и глине. Травы на ней почти не было. Трава была только по краям дороги, слева и справа, она густо росла возле заборов домов которые были здесь. В тех местах где росла трава, иногда стояли деревья.

Где-то пели какие-то птицы. Звук разносился откуда-то из далека, или он как-то так отражался, что нельзя было определить откуда он шёл.

Возле некоторых калиток стояли скамейки.

Павел дошёл до верха и повернул влево. Там была длинная дорога. Он пошёл вперёд.

Вдоль этой дороги стояло только пять целых домов. Они были в начале улицы.

Остальные дома были разрушены. Ещё один дом полностью сгорел. От него остались только обгорелые доски. Они лежали на земле, а все части дома которые были сделаны не из дерева потрескались и обуглились. На одном из уцелевших домов который находился прямо возле разрушенных была сажа. Вся его стена была покрыта сажей, а крыша немного сгорела с левой стороны. Деревья возле этих домов обгорели. В земле были воронки глубиной где-то двух метров и шириной около пяти метров.

Уже начало темнеть. Солнце уже не светило ярко, и на улице становилось прохладнее. Павел шёл около сорока пяти минут. Он дошёл до высоких ворот сбитых из брёвен и постучал в них. Он немного подождал, но двери никто не открыл. Он постучал в двери снова. Тогда раздались чьи-то шаги.

- Кто там?

- Это я –не громко сказал Павел, а затем повысил голос и сказал, Павел, племянник.

- А, Павлик! Голос за воротами повысился и стал весёлым. Павлик! Сейчас я открою.

Подожди.

Вдруг с другой стороны задребезжало что-то металлическое и ворота медленно открылись…

- Здравствуй, Павлик.

- Здравствуйте.

- Заходи. Ты похудел ещё.

Павел вошёл во двор и влево, к дому. Дверь в доме была открыта. Он вошёл во внутрь. Этот дом был побольше того где жил Олесь. Внутри всё было старым. Всё выглядело бедно. Павел пошёл в комнату похожую на гостиную. Рядом с гостиной была кухня.

За дверью тётка Паши с начала с кем - то разговаривать. Вскоре она вошла в дом.

Павел уже был на кухне. А его тётка закричала ему с кухни: “Садись за стол, я тебе дам поесть…”.

Тётка Павла пришла туда через две минуты. Его тётя была среднего роста. На ней была скромная одежда, а её волосы были тонкими и поломанными в некоторых местах. У неё были добрые глаза и высокий лоб. В руках она держала коричневый глиняный кувшин с какими-то потёртыми узорами которые были нанесены белой краской.

Она поставила кувшин на стол который здесь стоял.

- Сейчас я тебе еду принесу.

Она снова пошла на кухню…

На столе лежал кусок засохшего хлеба. Возле Павла стояла чашка с молоком. От молока шёл приятный запах. Тётка Павла сидела сбоку от него и смотрела на него.

- Иван скоро прейдёт. Он поехал в город сегодня, с утра. Так что я сама. Жду его, он скоро должен приехать. А как ты?

- Да так, ничего.

- У нас корова скоро родит. Та что раньше была умерла, заболела чем-то и умерла. Она была ещё молодая. Эта осталась. Молока не много даёт, но мы много оставляем. Хоть как-то хватает.

Павел ел быстро, но слушал внимательно.

- Ты работаешь?

- Да, работаю. Но платят мало.

- Да, сейчас ничего не купишь. У нас были карточки, теперь ждём следующих. Хлеба не хватает, у нас детей хотя бы нету. А вот другие, им вообще есть нечего. У соседей дети умерли. Все сразу заболели и умерли. А когда зима будет. Опять неурожай…

Ты дядю будешь ждать.

- Буду, а когда он приедет.

- Где – то через час, а может и позже.

- А чего он туда поехал.
- По своим делам, карточки может получит. Он теперь часто в город ездит. У него тепреь должность на заводе повыше.

На заводе кто-то своровал керосин. Там теперь всех ещё больше проверяют. Так что он злой теперь стал. Постоянно ходит какой-то напряжённый. Я боюсь чтобы он не заболел.

Он спит плохо, и у него спина болит.

А как же твой отец.

- Плохо. Как мать умерла, он другой стал. Всё время что – то думает. Всё время молчит, и всё время. У него ноги больные. После войны ещё.

А в больницу идти не хочет.

- Плохие дела.

- Плохие.

- Ты так и будешь работать где работаешь.

- А куда мне ещё идти. Там и буду.

- Понятно.

Павел почти доел хлеб. Его тётка встала и сказала ему:”Сейчас я прейду”, и куда –то пошла.

Павел сидел за столом так как-будто ему было не удобно. Он не хотел утруждать свою тётю. Он посмотрел в окно.

Его тётка вскоре возвратилась и снова села за стол.

- Теперь везде люди подрываются на снарядах. Мой брат неделю назад подорвался. Ему оторвало две ноги. Лицо тётки Павла смутилось, и стало серьёзным.

- Он шёл возле леса двадцатого числа, говорит хотел пойти по дороге, а потом пошёл через лес. И где то от дороги отошёл и ступнул куда-то. Ему оторвало две ноги. А он как-то ещё полз, а потом сознание потерял… Как он мог ползти ещё. А потом его кто-то нашёл и повёз в больницу. Одну ногу оторвало на половину, ту, которой он наступил, а на второй только ступню. Но врачи решили ту отрезать потому что боялись что она загноится и он умрёт. Как же он теперь жить будет? Может быть им его спасать не надо было. Это мой двоюродный брат по отцу. Ему тридцать пять лет. Лучше б он наверное умер. А как он сейчас жить будет. Он пока в больнице лежит, а у него жена. Что теперь будет… ?

Тётя Павла замолчала, и сидела так.

- Что то Ивана нет, сколько время. Уже пора ему наверное приехать.

На улице уже почти стемнело. Где то гавкали собаки. На улице вдоль которой стоял этот дом стало тихо. Откуда – то раздавались звуки от кур которые собирались спать.

Вокруг становилось всё тише.

- Павел, иди наверное домой. Уже поздно. Отец будет переживать.

- Да, я пойду.

Паша собирался выйти из дома, но его тётя остановила его. Она дала ему сумку.

- Возьми, у вас наверное есть нечего.

- Спасибо.

Паша подошёл к дверям и начал их открывать. Его тётка подошла к нему, и обнимая поцеловала его в щёку.

Павел вышел со двора и пошёл налево. “Иди быстро!!!”- крикнула ему его тётя, и он пошёл вперёд.

Уже было темно. В домах которые были с другой стороны от впадины которая разделяла две возвышенности, которые находились в пятистах метрах друг от друга начали зажигаться огоньки, эта возвышенность находилась перпендикулярно улице на которой находился дом Олеся. Было ясно и они были хорошо видны здесь. Весь холм был в огоньках. В некоторых местах их было больше, в некоторых только несколько. Из далека доносился лай собак. Лай доносился со всех сторон.

Павел пришёл домой через час. Олеся там не было. Он зашёл во двор и закрыл калитку.

Паша зашёл в дом, поставил сумку на пол. Там было что – то тяжёлое.

Крышка в печке была приоткрыта. Там лежали дрова.

Павел пошёл в комнату. Он хотел найти своего отца там. Он посмотрел на кровать которая стояла справа и на ту что слева. В доме было темно. В соседнем доме который находился справа от дома Олеся, возле окна стоял стол, а на столе стояла свеча.

Свет этого дома доходил сюда и немного освещал здесь предметы.

Павел что-то делал на кухне. Потом он взял свечу с кладовки и зажёг её спичками которые лежали на печке. Со спичек пошёл дым, а свечка загорелась слабым пламенем.

Павел пошёл со свечкой в другую комнату, поставил там свечку на пол, возле кровати, и лёг на кровать. Старая кровать громко заскрипела.

Павел хотел дождаться своего отца, но ему хотелось спать, так что он сел и облокотился на стену.

Завтра Паше надо было идти на работу. Он думал, нужно ли ему ждать отца или нет, потому что он хотел выспаться. Но всё таки он решил дождаться Олеся.

Через минут двадцать дверь в дом открылась. В дом зашёл Олесь.

У него в руках была небольшая сумка. Он посмотрел направо. И зашёл на кухню. Он открыл дверку в печке и взял коробку спичек. Олесь запалил спичку и начал зажигать дрова… Спичка погасла. Потом он снова попробовал запалить дрова, и они начали разгораться. Он постоял возле печки. Потом взял кочергу и засунул её в печь. Олесь поправил дрова в печи и пошёл в комнату.

Олесь подошёл к Павлу .

- Павел, ты что, спишь.

- Нет.

- Я достал поесть. Пошли, сейчас что-нибудь сварим. Хлеба я тоже достал.

Ну, как там Иван.

- Я только пришёл недавно. Дядьки не было, он в город уехал. Когда я там был, он ещё не приехал.

- А тётка дома была?

- Да.

- Как она там.

- Как обычно, у неё у брата ноги оторвало.

- Как оторвало!? Что подорвался или что?

- В лесу, две ноги.

- Вот горе случилось. Может быть ей нужно помочь? Она ничего не просила?

- Нет

- Вот горе, не одно так другое, случится. А он жить будет.

- Да он живой. Его кто-то в лесу сразу нашёл, когда он подорвался.

- Надо будет сходить к Вере. Проведать её. Я там давно уже не был. На этой неделе схожу. Ну, пойдём есть?

- Что ты принёс?

- Пошли. Печка уже разгорелась.

Олесь встал и пошёл на кухню.

- Папа, тётя Вера передала еду посмотри в сумке там, возле стола стоит, только не побей, там банка с молоком.

- Хорошая у тебя тётка…

Через сорок пять минут на столе в кухне стояла кастрюля с супом. В кастрюле плавало картошки, но мяса не было. Олесь и Павел сели за стол и начали есть суп, закусывая хлебом. Суп был почти не солёным, и не густой, без мяса. Его было мало, так что Олесь и Павел съели его за пять минут. Но они не наелись.

Потом Павел достал из сумки которую он принёс молоке. Он также нашёл там творог.

- Вот ещё и творог. Сегодня съедим?

- Давай половину сегодня, и завтра утром, что – то ж надо завтра есть.

Павел достал из сумки миску с творогом и поставил её на стол. Творог в миске был свежим. Он был белого цвета и в жиру.

Когда они съели творог они остались сидеть за столом. Олесь, после того как поел остался почти голодным, Павлу тоже хотелось есть.

- Отец, когда голодовка кончится, в следующем году ты думаешь, урожай будет.

- Наверное. Посмотрим тогда. Это не только потому, что неурожай был, тут ещё и Сталин виноват с партией. Они всё время что – то против народа делают.

- У нас уже нет денег никаких. Люди умирают уже, может и мы умрём.

Сначала война была, а теперь почти как на войне.

- Нет сейчас не так как на войне. На войне как – то всё по – другому было. Мы уже пережили одну голодовку, тогда ещё хуже было.

- Это виноваты большевики. Когда они сдохнут уже. Вот как в США люди живут.

У нас такого никогда не будет.

- Не знаю я, что мы можем сейчас делать, будем работать, больше ничего не остаётся. Пока поживём, потом может лучше станет. Зачем тебе США, ты здесь родился.

Может быть когда-нибудь большевики не будут править. Мне бы хотелось, но это вряд -ли. Дом у нас есть, мы здоровы, руки у нас есть, будем работать.

Павел, пошли уже спать, завтра рано вставать.

- Пошли. Уже.

Олесь и Павел разделись и пошли спать. Павел заснул сразу, а Олесь ещё лежал и о чём то думал.

В комнате стало темно. Свеча в доме напротив затухла, почти все собаки которые гавкали замолчали. Остались только две или три которые продолжали гавкать, но вскоре они замолчали…

Часть 3

Наступило утро. На улице становилось светло. Где то начал кукарекать петух.

Олесь нервно проснулся. Павел продолжал спать. Он лежал лицом к стене.

Олесь пошёл на кухню. Там он умылся. Потом он возвратился в спальню и оделся там.

Он одел чёрные брюки и рубашку болотного цвета похожую на военную форму. Он не сильно хорошо выспался, но он пытался взбодриться. Когда Олесь ходил по кухне, пол под его ногами скрипел и прогинался. Пол был покрыт большими досками. Они прогибались и смещались когда он наступал на них.

Олесь вышел во двор. Он зашёл за угол дома. Там был навес. Под навесом лежали разные доски и нарубанные дрова. Все дрова были почти одинакового размера. Они лежали внизу, за перегородкой из дерева которая огораживала что-то в виде кладовки. Олесь взял дрова и понёс их в дом. Олесь положил дрова в печку. Через пять минут в печке уже горел огонь. На кухне стало теплее, и становилось жарко. Из печки шло немного дыма в дом.

Олесь пошёл в спальню. Он начал будить Павла. Павел сразу проснулся.

Он быстро встал и пошёл на кухню чтобы умыться.

- Как встал?

- Хорошо. Сколько время?

- Всё в порядке, сейчас поедим и пойдём на работу. Мы успеваем.

- Что есть будем?

- Сейчас посмотрим.

Олесь сварил суп, такой же как он варил вчера. Павел взял ложку и начал есть.

Олесь и Павел уже не хотели спать. Олесь загребал угольки в печке.

- Отец, что там на заводе сделали с Гришей?

- Я не знаю.

- А что, он много выпил?

- Да, они выпили, и прямо там заснули. Раньше на заводе был директор получше, а сейчас нового поставили, но этот тоже ничего, вроде, но кто его знает, что он будет делать потом.

Он их пока не уволил.

Олесь сел за стол и начал есть.

- Ты говорил книжку достанешь ту. – Сказал Павел, сразу того как проглотил еду.

- Я постараюсь, я когда-то её наверное читал. Это у слесаря, да я же хотел у него спросить. Я спрошу, сегодня…

Они ели недолго. Потом Олесь собрал сумку с одеждой и они поехали на завод.

На завод они сегодня добрались без трудностей. Они ехали туда сами потому-что Вовы не было дома. Он наверное уехал куда-то ещё с утра. Он иногда уезжал в такое время, когда у него были срочные дела.

Через сорок минут Олесь и Павел подошли к дверям здания которое находилось перед входом на завод. Там Олесь показал пропуск сторожу и тот пропустил его. Павел тоже показал пропуск и прошёл во внутрь. Дальше шёл длинный коридор.

Олесь и Павел переоделись в рабочую одежду. Она была почти новая. В некоторых местах она на ней были пятна от машинного масла.

Олесь положил свою одежду на полку и пошёл в коридор. Он дождался Павла и они пошли в конец коридора. В раздевалках было мало людей. Олесь поздоровался с ними.

В коридоре было темно и холодно. По бокам было пять дверей с каждой стороны. Некоторые из них были проходом в рабочие комнаты и раздевалки. Некоторые двери вели в комнаты где стояли вениками и вёдра, разные принадлежности для уборки, поломанные вещи, поломанная мебель, и разный хлам. Эти комнаты казались маленькими. Ещё несколько комнат были как - будто забиты. Здесь было очень тихо, голоса рабочих доходили сюда как-будто из далека, и здесь как-будто никого не было. От любого звука появлялось эхо, и очень быстро исчезало. В конце коридора был вход в широкую комнату. В той комнате было светло, и свет из неё освещал часть коридора которая была в конце, перед входом в неё. Свет отражался от блестящего пола и какие-то предметы тоже отражались от пола, но их отражение сильно расплывчатое. Олесь и Павел пошли вперёд. Из комнаты выходил ещё один проход который вёл в огромный широкий коридор. В этом коридоре было светло. Изо всех сторон доносился слабый шум, но с каждой минутой он усиливался.

В коридор который вёл сюда и комната которая была рядом начали идти рабочие. Их становилось всё больше. Сначала они шли как - будто группами, между котрыми шло несколько людей, а потом они смешались и шли толпой.

Вскоре в помещении стало очень шумно. Стали усиливать звуки от двигателей. Вскоре появились звуки от молотков. И ещё долго шум увеличивался.

Олесь пошёл в цех в конце коридора, Павел же пошёл в противоположную сторону.

Олесь попрощался с Павлом и отвернулся от Павла.

Когда Павел устраивался на работу, он решил пойти на этот завод. На этом заводе работает много людей, но здесь есть ещё много мест. Таких заводов здесь очень мало.

Они не большие, но работа на них есть.

Олесь работал в цехе номер два. Это было что-то вроде кузницы. Она была отгорожена от других отделений завода, и находилась в небольшом здании которое отделялось от основного корпуса завода достроенным кирпичным коридором, длинной в семь метров.

Олесь зашёл во внутрь. Там уже было пять человек они что-то делали. В кузнице было очень жарко. Даже когда дверь от сюда открывалась в коридор шло тепло. В кузнице были печи и разные станки…

- Привет, Олесь. Сказал кто-то из за стены.

- Привет.

- Здравствуйте. Сказал, посмотрев в сторону Олеся мужчина который стоял возле угольной печи и держал что – то в руках.

- Здравствуйте все. Сказал Олесь. Потом он замолчал.

Как работа.

- Ничего.

- Сейчас подожди, Олесь, сейчас мы тут добьем, потом тебе дадим, сейчас, секунду.

-Сегодня привезли металл. – сказал второй мужчина который стоял возле печки. У него был низкий хриплый голос. Вроде бы будет работа. Потом он замолчал, а потом не отрывая взгляда от детали, и напряжённо смотря на неё сказал. Олесь, как дела.

- Нормально. Что там у тебя.

- Хорошо. Племянница замуж выходит.

- Хорошо. Дай бог.

- Ну а у тебя что… Нового.

- Ничего, ничего…

… Ну что, давайте работать будем?

- Мне надо тут проточить резцы. Я потом схоже в третий цех.

Олесь взял несколько инструментов и пошёл к печи. Возле печи стояла большая металлическая подставка. На ней было много углублений и царапин.

В цехе началась работа. Здесь стало очень шумно, ещё шумнее чем в коридоре, снаружи.

Из печи посыпались искры. Начали работать станки.

Сюда ещё приходили рабочие. Когда все пришли, то тут уже оставалось очень мало места. Возле каждого станка кто – то стоял и делал свою работу.

Павел работал в цеху номер десять. Он стоял возле большого станка. Это был старый станок, который недавно переоборудовали. Он вытачивал какие-то небольшие детали, и ложил рядом со станком. Все детали блестели. В цеху был запах машинного масла. Во всех других местах был точно такой же запах. Любой станок был в масле, и любая деталь на заводе тоже.

Напротив станка Паши стоял ещё один станок. Он был почти как этот, но он немного отличался от него. Возле станка стоял высокий мужчина.

- Павел, сегодня привезли металл.

- Что?

- Металл говорю, привезли

- Привезли привезли.

- Если привезли, много работать будем.

- Да.

- Скоро будут много привозить. Тогда работа наладиться…

Они разговаривали громко, потому что они плохо слышали друг друга в таком шуме.

В цеху висели лампочки, которые были прикреплены к проводам. Иногда они мигали, особенно когда работали все станки, или включался новый. Но в цеху было светло.

Где то снаружи ездили вагоны и тачки.

Уже прошёл час после того, как Олесь и Павел приехали на завод. Только теперь они начали работать быстрее.

- Павел, что там с карточками?

- У нас последняя была.

- Да, будем зарплаты ждать.

У меня всё уже. Надо идти в распределительный. Уже одни обломки какие-то остались.

А ничего не говорили.

- Я не слышал. Спроси у Гаврилы Петровича. Гаврилы Петровича.

- Что ты говоришь. – Высокий мужчина отвлёкся.

- У Гаврилы Петровича. Спрашивай.

- А, да, я видел.

- Вон, смотри.

- Да, потащили. Пошли.

- Сейчас.

Павел вытер руки об тряпку из хлопка, которая была в масле, и выключил рубильник на станке. Внутри станка что то щёлкнула, и он медленно остановился.

Он бросил тряпку на станок и пошёл в конец цеха.

Там стоял старый мужчина с каким-то деревянным ящиком. Который он осторожно он осторожно поставил на пол, и подвинул ногой влево.

Через несколько секунд все станки начали становиться. Все рабочие пошли вперёд и стали его слушать.

Потом он закричал:”

В распределении метал дают! Все, идите на распределение, и несите сюда металлолом и всё остальное.”

Кто то из цеха крикнул: “Что за металлолом”.

- Посмотрите.

- Как в тот раз. Сказал кто-то.

- Я не знаю! Раздражённо ответил мужчина.

Вот тогда и посмотрите!!! Потом он собрался выходить, но развернулся и сказал вы третьи идёте, там увидите что для вас!

Кто