Еще один рабочий день клонится к закату. В «дамской комнате» всматриваюсь в свое отражение. Вполне симпатичная особа лет… неопределенных. Наглядное воплощение новейших достижений косметологии. Между юной девой и зрелой дамой. С изюминкой. Карманы нового костюма набиты изюмом. На все вкусы. Желающих приобщиться – валом. Двое даже предлагают руку и сердце в совокупности с кошельком. Один адвокат и один бизнесмен. Лично я склоняюсь к адвокату. Не только богатый и перспективный, но и с юмором. Правда, любит покрасоваться.

   На улице решаю пройтись немного пешком: прогулка мне не повредит. Вечерний город суетится в предвкушении выходных. Сквозь бензиновую гарь сладко пахнет цветущими садами. И вдруг я понимаю, что хочу домой. К папе и маме. Я не была дома так долго, что не хочется считать. Звонок, открытка ко дню рождения. Если вспомню вовремя.
   Я хочу вернуться хоть на день на свой видавший виды диванчик. Пусть под окнами цветут абрикосы, а в глубине старого сада синеют фиалки. Пусть меня разбудит мамин голос, созывающий курей на завтрак. Пусть за утренним чаем папа задает мне «умные» вопросы о мировой политике и сердится на мое полнейшее безразличие к проблемам Ирака. Пусть вечером ехидно пищат в кустах комары, и всю ночь скрипит старая береза.
   У меня есть почти все, о чем мечтают долгими ночами девчонки, включая богатых любовников. Но мне уже «ближе к сорока», и в пустоте моей огромной шикарной квартиры гулко вторит моим шагам эхо. А по ночам снится один и тот же сон: высокая лестница без начала и конца, без перил и бортиков, и я иду по ней вверх и мне очень страшно – вдруг упаду в бездну, но еще страшнее повернуть назад?
   На вокзале я довольно быстро нашла нужную электричку и удивилась, что она еще существует. Сама-то я уже давным-давно езжу только автомобилем. Мелочи в кошельке не хватало на билет, но банкомат в фойе вокзала услужливо ухмыльнулся яркой картинкой. Европа.
   Вагон почти пуст: несколько теток неопределенного возраста явно возвращаются домой после удачной целодневной торговли, да сомнительного вида грязненький мужичок свернулся калачиком на последней скамеечке. Я решила устроиться в этом вагоне. Не будем привередничать: это вам не экспресс Париж-Бордо!
   Поезд отбивает ленивый ночной ритм по рельсам, городские огни растворяются в весенней ночи. Веселые тетки, наконец, угомонились. Мои глаза непреодолимо закрываются: подремать, что ли, пока доеду до нужной станции? Еще минута – и дрема укутает меня…
   Дама позволит составить ей компанию?
   Я чуть не подпрыгнула от неожиданности. Только что дремавший бомж, не дожидаясь моего приглашения, плюхается на сиденье напротив. Мне становится не по себе. Тетки перекусили и теперь недвусмысленно храпят в своем углу, и помощи ждать неоткуда. Я совершенно не умею отгонять подобного рода публику: отшить назойливого ухажера на коктейле – это, пожалуйста, а вот общаться с нетрезвыми бомжами не приходилось. Я демонстративно достаю из сумочки свой ежедневник и делаю вид, что внимательно изучаю некие записи в абсолютно непригодном для чтения полумраке вагона. Вдруг подействует?
   Не подействовало. Мужик презрительно фыркнул: Какие мы гордые! Мадам с народом общаться не желают?
   Однако манера выражаться у нас с потугами на изысканность! Спившийся интеллигент! А вдруг он – серийный убийца? Вон рожа какая – лохматая! Краем глаза осторожно пытаюсь рассмотреть приставалу, лихорадочно придумываю – как же выбраться из этой ситуации?
   Собственно рожу мужика рассмотреть нет никакой возможности: совершенно неуместная в разгар весны в прошлом рыжая заячья шапка надвинута до самых глаз, а там, где она заканчивается – начинается такая же рыже-пегая борода. Где-то в глубине этой кустистой растительности поблескивают глаза, и мне почему-то кажется, что мужик этот вовсе не так пьян, как хочет притвориться. И весь он какой-то блеклый, облезлый, словно присыпанный пылью или песком. Душок от него исходит – тот еще! Кажется, у меня в сумочке есть ароматизированные салфетки, может достать? А вдруг он озлобится? На помощь теток рассчитывать не приходится, они не увидят в пьяном мужике ничего особенного – свои такие же дома ждут.
   А мужик словно читает мои мысли:
   Даме не нравится мой парфум? Извините, «Диор» кончился, пришлось пить одеколон «Гвоздика». Чудный напиток, для крепости добавляем свекольный самогон. Кстати, у меня еще остался глоток, может, угоститесь? – он делает движение, словно собирается достать что-то из кармана.
   И чего он ко мне пристал, пьянь подзаборная? Я прикидываю, успею ли добежать до спящих теток, если сейчас резко вскочить, да закричать… Наверное, я слишком откровенно измеряла взглядом траекторию предполагаемого прыжка: мужик слегка сползает по скамейке и перегораживает мне пути к побегу тощими ногами в засаленных штанах.
   - Мадам хотят пройти? Мое общество им не нравится? Придется переступать, только один взмах ножкой из-под мини-юбочки? Задержитесь на моих коленках. И вам хорошо, и мне приятно! Удовольствие обещаю…

   Это становится последней каплей. Тщательно взлелеянный годами светский лоск слетает с меня, сметенный вихрем ярости, следом уносится образование и воспитание. Остается только мат, которым обменивались в моем далеком провинциальном детстве пьяные мужики у поселковой лавки в день получки. Я наклоняюсь к мужику поближе и четко, вразумительно объясняю ему, куда он должен идти немедленно, прихватив всех родственников по материнской линии.
   Я откидываюсь на своем сиденье. Кулаки сжаты, и мне уже не страшно, я вполне способна сейчас перегрызть ему горло и задушить голыми руками. А мужик просто обалдел. Несколько секунд он рассматривает меня сквозь шерсть на физиономии, затем начинает аплодировать: Браво, дай бумажку, я законспектирую!
   Я смотрю на его худые руки, длинные тонкие пальцы с черной каемкой ногтей и странное темное чувство поднимается из глубины сознания; нечто, давно и надежно упрятанное на дно памяти. Вот только не хочу я понимать, что именно.
   А поезд уже въезжает на перрон очередной станции. Дверь в тамбур распахивается и появляется дама в ярком берете и очень нетрезвый дядька: Рудик, так-так-так, ищем его по всему поезду … уже приехали, а он тут баб развлекает, так-так-так…
   Мой собеседник махнул в их сторону, иду, мол. Он наклоняется надо мной, слегка приподнимает над совершенно лысой головой свою псевдозаячью шапку: Молодец, Шкепа, хорошо держишься, железная леди. Привет матушке.
   Он удаляется, покачиваясь, по вагону. Нелепая сутулая фигура, серая, словно присыпанная пылью… Поезд тормозит, затем снова трогается. А я все сижу, сжавшись в комок, на своей скамейке. Что-то мокрое ползет по щеке. Капли заползают в рот, они даже не соленые, они горькие. Я изо всех сил сжимаю ресницы, чтобы удержать горькие капли в глубине глаз, но их слишком много, они не только за ресницами, они глубоко в горле, они рвутся на свободу, чтобы превратить весь мой благоустроенный успешный мир в горько-соленое море.

   Какой он был рыжий и лохматый! Рудик… это, наверное, от слова рудой, рыжий. Рыжий Тимка, лохматый, кудрявый, весь в веснушках. Зеленые колдовские глаза. Крупные губы. Тонкие, совсем нерабочие, руки, длинные пальцы. Я тонула в его глазах, и не хотела выплывать, и хотела сгинуть в них навечно. Он захватывал весь мой рот своими твердыми губами, и это было так мучительно-сладко. Я позволяла его тонким нежным пальцам ласкать меня так, как ему хотелось, и мне было мало, и я бормотала: еще, еще…

   Он дважды оставался на второй год и в восьмом классе оказался с нами: четырнадцатилетние малолетки и великовозрастный оболтус. Семейка Коржей вообще была притчей во языцех нашего поселка: папаша-пьянь и штук пять пацанов разного возраста плюс пару девчонок, и все похожи между собой, как близнецы. Тимка был то ли вторым, то ли третьим из братьев Корж. Он сел за моей спиной и превратил мою жизнь в ад. Рудик дергал меня за волосы, запутывал в них карандаши и веточки. Прятал в моей сумке ужасных жуков-рогачей и воровал мои тетради с задачками. Он всячески старался сбить меня с мысли, когда я отвечала урок, и требовал, чтобы я давала ему списывать домашние задания. Если я отказывалась, он отодвигал мой стул, и несколько раз я едва не упала. Это Рудик придумал дразнилки: Крыска-Анфиска и Шкепа. Последнее очень легко превращалось в Шкапу. Я скрежетала зубами от ярости и обиды, но поклялась себе, что ни за что не заплачу и не стану жаловаться. Так я ему однажды и сказала, когда уж очень он меня допек. Рудик посмотрел на меня насмешливо с высоты своего роста и презрительно фыркнул: Ну-ну, железная леди, держись!
   «Железная леди» приклеилась ко мне намертво. Я держалась изо всех сил. Девчонки влюблялись, бегали на первые микросвидания на переменках в старый школьный сад, писали мальчишкам записочки. Мне было не до этих глупостей: я держала круговую оборону от Рудика: чтобы не засунул жабу в парту, не украл тетрадку перед уроком, не отодвинул стул в последнюю минуту, не опрокинул стакан с чаем на меня в столовой… Конечно, я могла нажаловаться отцу: как директор школы он вмиг расправился бы с Рудиком, но я скорее умерла бы в борьбе с жабами и колючками в косах, чем призналась в своей слабости. А весной его отправили в ПТУ, как и других «неуспевающих».

   С началом нового учебного года я некоторое время ощущала пустоту за спиной, но потом привыкла. Рудика я забыла напрочь, как и его «происки».

   В десятом классе на вечер выпускников я собиралась с особенным волнением: я приняла решение пригласить Андрея Зубко на «белый танец». Мне казалось, что я самая отважная, и Андрей непременно оценит такую силу характера. Я почему-то особенно гордилась тем, что я – «железная леди», а не глупая легкомысленная красотка или сентиментальная размазня.
   Несмотря на снежно-морозный февраль в актовом зале было полным-полно народу. Пожилые седые дяденьки и полные дамы хлопали друг друга по плечам, без конца повторяли: А помнишь? Тут и там слышалось: Надо же, а ты совсем не изменилась!
   - Эй, Шкепа, потанцуем? – раздался голос за спиной. Сердце оборвалось и скатись вниз, поближе к желудку. Рудик! За тот миг, что я поворачивалась к нему лицом у меня в голове промелькнули картины, одна другой ужаснее: вот он запихивает мне за шиворот нового нарядного платья скользкую жабу, в тщательно уложенные волосы запутывает колючки, и цепляет на спину записку из серии «ищу мужа» (почему-то эта считалось в нашем школьном детстве очень стыдным). И в таком виде я стою посреди зала, и все надо мною смеются.
   Я обернулась к нему. Этот взрослый парень – Рудик? То бишь, Тимка Корж? Мой мучитель? За прошедшие почти два года он стал еще выше ростом и шире в плечах. Рыжие лохмы, видимо, по случаю праздника, аккуратно причесаны и лежат красивыми волнами. Из-под темно-зеленого тонкого свитера выглядывает белая рубашка и галстук. Он насмешливо ухмыляется, слегка прищурив левый глаз – как всегда, перед тем, как сделать мне пакость: Что, слабо? Погремим железяками, леди? – Оркестр заиграл вальс.
   Боюсь, ноги оттопчешь, или слесарей уже бальным танцам обучают? – даю я ответный залп.
   А я ради тебя выучился, - говорит Тимка, и перестает улыбаться. И я, сама не понимая, как, оказываюсь в его руках и мы вылетам куда-то на средину зала. Музыка становится все быстрее, я уже едва успеваю перебирать ногами, но спиной чувствую очень крепкую опору – Тимкины руки.
   Когда танцуешь вальс, - говорит Тимка, - надо смотреть партнеру в глаза.
   Я презрительно фыркаю и поднимаю взгляд. Они совсем близко – его зеленущие глазищи, в их глубине скачут веселые чертики. – Я сейчас отпущу руки и ты ка-а-ак грохнешься… - шепчет он и слегка разжимает объятия. Вполне в его стиле: дождаться, когда я не ожидаю подвоха… Сила инерции подхватывает меня, сейчас я только мелькну ногами… Но мужские руки вновь держат меня крепко и надежно, и я лечу над землей в сиянии огней на упругой волне мелодии. Оркестр перескакивает с мелодии на мелодию, без пауз и это безумное попурри длится целую вечность…
   Ничего, вполне прилично для обычной крыски, - хвалит он меня. Музыка смолкла. Но Тимка почему-то все еще держит меня за руки и смотрит в глаза. Я мысленно готовлюсь изречь какую-нибудь колкость в ответ, но тут рядом появляется учительница младших классов Галина Федоровна. По совместительству – моя мама. Я же – образцовый учительский ребенок!
   Корж, - резко произносит Галина Федоровна, - ты что это тут делаешь? Отпусти Анечку немедленно!
   Мои руки обретает свободу. А мама гневно продолжает: Забирай-ка ты своих дружков и уходи отсюда, тут – школа, тут хулиганам не место! Или думаешь, мы не знаем о твоих «художествах»? Тебя давно милиция отпустила?
   Тимка говорит спокойно и негромко, слишком спокойно: А может, я тоже хочу придти в родную школу? Попытаться начать новую жизнь? Ведь еще не поздно? Потанцевать с первой учительницей. А, Галина Федоровна, потанцуйте со своим непутевым учеником?
   Тихо, как тихо вокруг! Оркестр играет медленный танец где-то очень далеко, на другом конце вселенной. А тут царит ватная тишина. Тонкая, совсем нерабочая рука протянута сквозь тишину. Словно просит о чем-то… Но ответом ей – все та же тишина.
   Первая учительница Галина Федоровна равнодушно отворачивается. Ее спина выражает презрение и негодование.
   Ха, Рудик, рожей не вышел! – ржет кто-то рядом. А Тимка смотрит мне в глаза. Мне стыдно, очень стыдно. Зачем она так? Она же не злая, моя мама, она своих учеников любит. Всю жизнь с ними…
   Рудик, - мычу я, - ты это, не обижайся на нее. Она… - я не знаю, что еще сказать…
   Да пошла ты со своей мамашей, на … вы мне сдались! – Он поворачивается ко мне спиной. Ребята, стоящие рядом, громко смеются…
   Вечер испорчен. Тимка с друзьями исчез. Подруги разом все поглупели и несут полную чушь. Мальчишки наши выглядят уже не рыцарями, а плохо ощипанными бройлерами. Ну, а гости старшего поколения – старикашками, играющими в малолеток. В общем, все не то и не так.
   Я спускаюсь в раздевалку, беру свою шубку. На улице холодно. В свете фонарей медленно кружатся колючие искры. Остренькие, злобные иголочки впиваются в лицо. Сапожки скользят по плохо расчищенному тротуару. Я сворачиваю в переулок – так короче. Тут совсем темно, даже в домах не светятся окна, спят все уже, что ли? Время-то еще не позднее!
   Скрип-скрип, сказал снег. Кто-то идет следом. Мне стало несколько неприятно. У нас, конечно, поселок самый что ни на есть мирный, но все же..
   Аня, погоди…
   Боже, Рудик! Ну, сейчас он со мной за все рассчитается! А ведь он меня никогда раньше Аней не называл… Плохо дело…
   Аня, я провожу? А то мало ли кто тут бродит по ночам…
   Та самая леди в моем теле моментально приготовила все свои железяки: Подумаешь, кто ходит! Тебя первого надо бояться, не зря же в милицию забирали!
   Он уже топает рядом: Да ну, ерунда, подрались на дискотеке в клубе! Правда, Реме зуб выбили, а в остальном – не о чем говорить. Если бы ребята немного не выпили пива, никто бы и не обратил внимания. А так – шуму на весь поселок: типа пьяная драка…
   А ты весь из себя ангел с крылышками. Я, между прочим, отлично помню, какой ты мне террор устраивал…
   Дурак был, перебивает меня Рудик, мне, может, хотелось, чтобы ты на меня внимание обращала… Я думал: ты же кто – директорская дочка, а я - так, минус ноль. Переступишь – не заметишь, а мне хотелось, чтобы заметила.
   То-то я замечала: то жабу в сумке, то жука в парте, то муху в компоте! – Вдруг мне становится смешно: И правда, дурак ты, Тимка!

   Некоторое время мы дружно скрипим по мерзлой дорожке. Наконец, я решаюсь продолжить болезненную тему сегодняшнего вечера: Тимка, ты на матушку не обижайся. Эти училки – сплошные стереотипы, а матушка не злая, и тебя она, как и всех своих учеников, по-своему любит. Ну, пожалуйста… - добавляю я уж совсем жалобно.
   Да ладно, машет Тимка рукой. – Только все равно, зря она так: хулиган и все такое. Ну, ушел из школы, а что тут такого? Ты же знаешь – для меня все эти физики-геометрии хуже китайских иероглифов, что же мне, до пенсии на второй год оставаться? Или в школу для дебилов идти? И не пью я…по-настоящему. Так, иногда пива. Батя мой, все знают – с утра не выпил – день пропал. Да и братан уже за ним тянется. А я вот хочу в художественное училище пойти учиться, рисовать. Мне наш мастер, дядя Геша, говорит – у меня способности есть. Только меня весной в армию заберут, - добавляет он грустно.

   Тимка помолчал. Я неловко ступила на снежный бугорок и чуть не упала: но крепкая рука подхватила меня. И уже не отпускала. Тропинка в снегу становилась все уже, и нам приходилось теснее прижиматься друг к другу, и я почему-то было ужасно жарко – от ходьбы, что ли? Мне хотелось, чтобы до моего дома было очень далеко и вот так идти, идти…
   Ты вот говоришь, задумчиво произнес Тимка, – стереотипы. Дядя Геша сказал однажды одну вещь, я просто обалдел! Люди, говорит, они вовсе не такие сахарные, как вас в школе учат. А некоторые вообще – кроме мата других слов не знают, и руки не каждый день моют. И вообще… Но ты смотри глубже – в хорошем человеке всегда есть свет, такой маленький огонек, как ночной фонарик, вот это и есть – главное, настоящее. А нет такого фонарика – пустышка он, хоть и галстук шелковый, и одеколоном пахнет. И не позволь, чтобы твой фонарик погасили, или сам, не дай Боже… Вот так-то…

   Мы стояли уже у нашей калитки. Тимка замолчал. Молча смотрел мне в лицо, и в слабом свете, падающем из окон, его глаза были темными, как два глубоких колодца.
   Чего ты уставился? – не выдержала я, - дырку просмотришь!
   Крыска-Анфиска, украла ириску, - нараспев протянул Рудик отвратительную дразнилку.
   Не смей дразниться! - Разъярилась я, - сам такой!
   Крыска-Анфиска, слопала сосиски, нахально продолжал Рудик.
   Ну, ты гад, Рудик, зашипела я, сам ты … Шапокляк!
   Он легонько потянут меня за шарфик: ближе, ближе: Ах так, ну держись, – прошептал он, - сейчас я тебе покажу, наконец…
   Тимка не договорил. Пытаясь удержаться на скользком пригорке, я уперлась руками ему в грудь, мы дернулись вместе и рухнули в удачно подвернувшийся сугроб.
   Пусти, – я неловко барахталась в сугробе, а этот гад держал меня крепко в охапке и жарко хихикал в самое ухо! И это было щекотно и очень приятно! Его губы слегка касались моей щеки. Или мне казалось?
   Тимка смилостивился: Иди, а то заржавеешь, железяка. – И добавил: Я позвоню.

   В дом я не вошла – влетела! Мне хотелось прыгать, хохотать, щекотать всех подряд…
   Я заперлась в своей комнатушке и исполнила победный танец индейцев племени «туки-муки». Счастье распирало меня. Счастье приподнимало меня над землей и кружило в бешеном вальсе. Непонятное, неожиданное, оглушающее. Щекотало горячим дыханием мои уши. У счастья были зеленые глаза и рыжие-рыжие веснушки. И плевать на то, что он хронический второгодник и пэтэушник, и что батя его известный поселковый алкаш! У него такие красивые тонкие нежные крепкие руки. Он так смешно морщит нос перед тем, как засмеяться! Боже, как же мы могли потерять целых два года?! Мне хочется идти с ним рядом, и чтобы он говорил и говорил… И держал меня за руку… Интересно, его волосы – они мягкие или жесткие? Когда же наступит завтра? Он позвонит. А что он скажет? А что мне ему сказать? Голова горела, мысли скакали, как бешеные блохи. Я вертелась на постели, и не могла уснуть. А уснуть надо было поскорей, чтобы наступило завтра!
   А назавтра он не позвонил… Прошел день, другой, третий… Я перестала есть, не открывала учебники, избегала родителей и с трудом выносила длинный мучительный школьный день. Обзывала себя легковерной дурой, слюнтяйкой и прочими милыми эпитетами. На пятый день я была близка к нервному срыву. Я бы уже давным-давно позвонила ему сама, но у Коржей не было телефона. Телефон в нашем поселке был явлением достаточно редким.
   Я изобразила головную боль и отказалась идти в школу. Лежала в своей комнате, накрывшись с головой, и тупо слушала, как трезвонит телефон: встать сил не было.
   Аня, возьми трубку, крикнула бабушка, я уже оделась и ухожу!
   Я подскочила, как ошпаренная, хлопнула трубкой телефона: Не хочу никого слышать, отстаньте! У меня голова болит! И горло! И живот! И вообще – все! Бабушка с удивлением посмотрела на меня с порога: Подростковый криз, - поставила диагноз. И абсолютно спокойно добавила – Я на почту пойду, а ты за борщом присматривай, он там, на печке доходит.
   Я снова укуталась с головой: мир сжался до крошечного пространства под одеялом: теплого, душного, безрадостного, как моя жизнь. Я ненавидела Рудика яростно и бесповоротно, я лелеяла эту ненависть, холила ее и взращивала; я придумывала всяческие гнусности, которые я ему устрою, как только встречу.

   Он сдернул с моей головы одеяло: У вас не заперто, я стучу-стучу, никто не отзывается. Бабуля твоя потопала в центр. В телефон ты орала, что у тебя все болит… Я уж подумал – сошла железяка с ума. А безумная железяка опасна для общества.
   Гад! – завопила я. Заколотила его кулаками в грудь.– Ты сказал – позвонишь! Ненавижу! Убирайся! Убью!
   Порву, как Бобик тряпку, горячим шепотом подвел итог Тимка в самое мое ухо, и закрыл мой орущий рот своими твердыми губами.

   В тот год весна пришла невероятно рано … От теплого ветра кружилась голова. В глубине старого сада за брошенной усадьбой в траве цвели фиалки, целые поляны фиалок, и нежные лепестки служили нам постелью и покрывалом. Мы жалели лишь о том, что не можем слиться в единое целое, стать одной душой, одним телом. Мы твердо знали, что так еще никто никогда на этой земле не любил и не мог любить. Только нам выпало это удивительное чувство с ароматом фиалок. Мы будем любить друг друга вечно, и никогда не умрем…

   Мы совсем забыли, что у отличницы, единственной директорской дочки Анфисы Шкипенко и отпетого поселкового разгильдяя и двоечника Тимки Коржа дороги в этой жизни разные. И ни о каком единении не может быть и речи.
   На тебя равняется вся школа, ты – дочь директора, подумай об отце! – кричала моя мама. – Он второгодник! Третьегодник! Пэтэушник! Бандит!
   При чем здесь отец? А Тимка никакой не бандит! И в ПТУ тоже можно учиться! – я пыталась бороться за свою любовь и за доброе имя любимого.
   Так скоро станет бандитом. Коржи все пьяницы, и девки ихние – шлюхи поселковые!
   Я люблю его! – закричала я, и зачем-то добавила: Он мой мужчина!
   Мама залепила мне со всего маху по щеке: Я тебе покажу – мужчину! У тебя экзамены на носу!
   Я не помню, не хочу помнить брани и оскорблений. Не хочу помнить своих слез, родительских криков, слов увещеваний. Отец потрясал дедовским военным ремнем, а мама картинно пила валерьянку из стакана. Они отправили меня к богатой тетке в столицу – на исправление. Мне было шестнадцать лет. И я забыла о том, как пахнут примятые фиалки по весне. Мне понравился запах дорогой парфюмерии, огни большого города, ощущение кружевного невесомого белья на теле, которого я до того времени даже не видела, не то, что не носила… Я стала мечтать о другой жизни, о том, чтобы вырваться из маленького поселка, из рутины его мелкой повседневности.
   Пока я отсутствовала, Тимка ушел в армию. Его отправили куда-то далеко, в Среднюю Азию, и я не видела его больше никогда. Он служил, а я немножко поскучала и уехала покорять столицу. И покорила. Железная леди! У меня два высших образования, я совладелица крупного косметического салона. Разумеется, все прочие блага - мои, включая то самое кружевное белье, которое когда-то сразило наповал провинциальную девчонку своей невесомостью.
   При виде этих пенных прелестей на моем тренированном теле мои любовники готовы совершить для меня любые безумства.

   А горькие капли смывают с моего сердца прошедшие года… Я могу признаться хотя бы себе самой, что, ныряя в постели богатых и сексуальных, отдаваясь их ласкам, я все ждала, когда же мое тело ощутит то незабываемое единственное прикосновение нежных тонких пальцев, которые только одни и сумеют унести меня в мир молодой весны и аромата примятых фиалок?
   И однажды я открою глаза и увижу над своим лицом рыжие веснушки и зеленый колдовской взгляд, и услышу лукавый шепоток и детскую дразнилку: Крыска-Анфиска, я твой Шапокляк…

   Я сижу нашей старенькой кухоньке. Мама мелкими суетливыми шажочками мельтешит от плиты к столу, приговаривая: Что ж ты не позвонила, не предупредила… Я бы пирожков твоих любимых… Скрюченными подагрой пальцами ставит на стол чашки, варенье. Какая она, оказывается, старенькая! Отец сидит в древнем, еще бабушкином, скрипучем кресле, рассматривает меня поверх очков. И на лице у него умильно-счастливая улыбка: Анечка приехала. Затем тяжело вздыхает, роняет невзначай: ты собаку еще не завела? Все же живая душа в доме…
   Па, ну какую собаку? Я же все дни на работе, допоздна. Знаешь, бизнес занимает все время. Собаку гулять надо… любить… А домработница моя всего лишь два дня работает, ей и так работы хватает.
   Домработница! – неодобрительно фыркает отец. - В твои годы, начинает папа больную для них тему…
   Гера, перестань, останавливает его матушка. Ей ведь тоже счастья для единственной дочки хочется, внуков хочется, а чудище под названием бизнес ей непонятно и чуждо.
   Я набираю в грудь побольше воздуха, говорю нарочито небрежно:
   Мам, представляешь, я в поезде Тимку Коржа встретила, он так изменился… У тебя нет случайно его нынешнего адреса?
   Мама охнула и опустилась на стул: Что ты, Анечка, этого не может быть. Не могла ты его встретить.
   Почему это?
   Так ведь он… его…
   Не вернулся он домой из армии. Какая-то там авария произошла, что ли…- хмуро бросил отец. – Пару месяцев не дослужил до дембеля.
   Нет…я же… - а голос не слушается, не голос – сипение какое-то.
   Отец шумно сморкается в большой цветастый платок. - Там он, где памятник неизвестному солдату, в конце кладбища. Там много таких ребят, невернувшихся… Хочешь проведать Тимку, это и есть его последний адрес.

   Черная плита слегка припорошена пылью… Протираю камень ладонью. Ровный столбик имен. Провожу пальцем по золотым закорючкам, которые складываются в когда-то самое дорогое на свете имя. В полированном граните отражаются плывущие по небу облака. Скажи, черный камень, кто же был тот человек в поезде? Сон? Видение? Призрак?
   Камни не умеют говорить…
   Сегодня я позволю себе маленькую слабость. Я достану из кладовки старый чемодан. Там на самом дне лежит потертый блокнот, а в нем – выцветшая от времени открытка. Несколько слов слегка размазавшейся шариковой ручкой.
   «Здесь только песок и серая пыль на всех вещах, ее невозможно стереть, она проникает сквозь стены. Вместо воздуха мы дышим пылью. Все серое от пыли. Даже небо. Но я вернусь к тебе сквозь серое небо и серую землю. Там где ты – там свет, я вижу твой фонарик сквозь пыльную бурю… А ты - мой?».
   Тогда, двадцать лет назад, я так и не ответила на это письмо. Некогда было: меня кружила столичная жизнь, пьянили широкие перспективы и манили далекие горизонты. Успех, успех, успех… успеть бы…
   А может, мне потому так везет всю жизнь, что где-то в засыпанном песком далеком прошлом юный солдат по-прежнему не гасит свой фонарик? Ради меня?